Мироздание, семья и сам человек - это различные формы целого. Целое состоит из половинок.

Сами половинки - противоположны друг другу, симметричны и находятся в зависимости. В рамках общего целого.

Гармония в человеке наступает, когда духовные и материальные ценности уравновешиваются.

Роль России в мире Геополитика России Роль России в мире


  
  
 

  •   Карта сайта





  •  

    Адам Смит:“Исследования о богатстве народов”

    ГЛАВА. АДАМ СМИТ КАК ПИСАТЕЛЬ И МЫСЛИТЕЛЬ: “ТЕОРИЯ НРАВСТВЕННЫХ ЧУВСТВ” И ДРУГИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ.

    Обширные планы Смита. Сделанное. Прием, употребленный Смитом. Недостаток систематической разработки. Изучение нравственных явлений до Смита. Взгляд Юма на нравственность. Оптимизм Смита. Содержание “Теории нравственных чувств”. Отношение Смита к утилитаристам. Прочие небольшие произведения Смита.

    У Смита был грандиозный, чудовищно грандиозный план. Он хотел, ни больше ни меньше, как дать миру целую социальную систему, охватить все стороны деятельности человека как социальной единицы. Он хотел показать, каким образом уединенный, изолированный человек (или раса), наделенный от природы немногими способностями, развивается и приобретает многие способности путем общения и сношения с такими же другими людьми (или расами); каким образом из дикаря-шотландца незапамятных времен вырабатывается просвещенный шотландец XVIII столетия. Понятно, что грандиозное здание, задуманное Смитом, вероятно, еще в дни юности, не было построено, не было заложено даже его общее основание. Смит приступил прямо к постройке отдельных частей и вывел два довольно законченных притвора, далеко, впрочем, не одинаковой красоты, солидности и прочности. Один из них, первый по времени постройки, посвящен началу бескорыстия; это этика Смита, его “Теория нравственных чувств”. Другой посвящен началу личной выгоды — это его политическая экономия, его “Исследования о богатстве народов”. От остальных работ остались только благие начинания: там заложен фундамент, там выведена стена, там положено лишь несколько кирпичей. Язык, астрономия, физические науки, логика, метафизика, юридические науки, поэзия, музыка, живопись (называемые Смитом подражательными искусствами) и, вероятно, многое другое — все это должно бьшо иметь свои более или менее просторные притворы. Но рука строителя устала, и перед нами — лишь заготовленный материал, или робкие начинания. “Великое литературное чудо и то, — говорит Беджгот, — что из столь чудовищной схемы, по столь многочисленным абстрактным вопросам получилось нечто целое; мало того, получилось нечто такое, что в продолжение целого столетия составляет основное руководство по вопросу о торговле (trade) и деньгах”.

    Итак, в двух своих главных произведениях Смит смотрит на явления с двух противоположных точек зрения. То он становится на точку зрения бескорыстия, исключает всякие другие мотивы деятельности и показывает, каким образом человек, руководствуясь бескорыстием, устраивает и свою жизнь, и жизнь других людей, к общему благополучию. То он становится на точку зрения корысти, исключает всякие бескорыстные мотивы и показывает, каким образом человек, руководствуясь исключительно личной пользой, содействует общему благополучию. Понятно, что в первом случае ему приходится иметь дело с явлениями, главным образом, морального характера, а во втором — с явлениями экономического характера. Но Смит прекрасно понимал, что в действительности люди не руководствуются ни исключительно бескорыстными мотивами, ни исключительно корыстными. Человеческая жизнь — слишком сложное явление, чтобы ее можно было втиснуть в такие узкие рамки. С другой стороны, однако, эта самая чрезвычайная сложность жизни делала до сих пор тщетным всякие научные попытки охватить ее всю в целом одним общим взглядом. Только великие поэты поднимались иногда благодаря своей непосредственной прозорливости до такого синтеза. Поэтому люди науки нередко прибегают к приему, употребленному Смитом. Они искусственно изолируют явления и обсуждают их с какой-нибудь исключительной точки зрения. Выводы получаются, конечно, лишь приблизительно верные; но они тем ближе к истине, чем шире точка зрения, с какой ученый рассматривает явления, и чем он осторожнее, беспристрастнее относится к изучаемым явлениям, не позволяя себе насиловать их действительный характер. Наконец, чтобы получить полную систему, цельное воззрение, необходимо выводы, полученные путем такого исключительного анализа, сопоставить и так или иначе связать в одно целое. И опять-таки это задача настолько трудная, что многие сознательно или бессознательно отказываются от нее и, придерживаясь какой-нибудь одной исключительной точки зрения, строят односторонние, уродливые системы.




    Смит не сделал такой ошибки; но зато у него начала бескорыстия и корысти так и остались не объединенными каким-либо общим принципом. Мало того, каждая из двух его главных работ сама по себе также не представляет системы в строгом смысле слова. Скорее это серия, ряд отдельных очерков, связанных одной общей мыслью, а не система, развиваемая шаг за шагом, приводящая в порядок и соподчинение отдельные части. Все это в особенности применимо к “Теории нравственных чувств”. Но даже и в “Исследованиях о богатстве народов” нельзя видеть систему политической экономии, хотя они заключают в себе почти все основные мысли для построения такой системы. Что же касается первого из названных сочинений Смита, то оно вовсе не представляет системы нравственности, и если посмотреть на него с этой точки зрения, то оно теряет даже всякое значение и интерес.

    В “Теории нравственных чувств” много прекрасных очерков по отдельным вопросам, глубоких мыслей, любопытных наблюдений; написаны они, по свидетельству английских критиков, замечательно легким и ясным языком (чего, к сожалению, нельзя сказать о неточном русском переводе), пересыпаны массой пояснений, иллюстраций, как и вообще все, что писал Смит; так что, если бы он обработал их по плану отдельных “опытов”, то это было бы одно из наиболее читаемых произведений в Англии даже в настоящее время. Но теории, системы, учения там вовсе не ищите. Смит писал в то время, когда этические вопросы только что начали выделяться из массы других вопросов и подвергаться самостоятельному обследованию.

    Работы эти носили еще, однако, в большинстве случаев метафизический характер. Положение Гоббса, высказанное за сто с лишним лет до появления сочинения Смита, о зависимости общественной нравственности от политических учреждений вызвало оппозицию. Одни настаивали на самоочевидности нравственных принципов, на их внутренней убедительности независимо от рассматривания их как законов, установленных всемогущим правителем; другие, во главе с Локком, утверждали, что уразуметь нравственные предписания, которые они считали божественным установлением, возможно только путем изучения человеческих отношений. Вторых можно считать родоначальниками замечательной школы английских моралистов, известной под именем утилитаризма, школы, которая брала исходной точкой своих построений начало пользы. Локк перенес в психологию так называемый индуктивный метод исследования; он обратился к изучению явлений; он шел от частного к общему и считал необходимым оправдание гипотезы фактами. А так как этические вопросы находятся в теснейшей связи с психологическими, то этим же методом стали пользоваться и при рассмотрении вопросов нравственного поведения. Шефтсбери первый из моралистов явно и сознательно принимает психологический опыт за основание этики. В трудах Юма, Гартлея и Адама Смита это стремление достигает наибольшего развития, и этика, можно сказать, поглощается психологиею. В их исследованиях на первом плане стоит не вопрос о нравственном поведении, а вопрос о том, каким образом могут быть объяснены с научной точки зрения нравственные чувства.

    В философском отношении Смит больше всего обязан своему другу Юму. Он разделял его основные взгляды, и “Теория нравственных чувств” построена на молчаливом допущении тех же психологических оснований, которые Юм развивал открыто в своих трактатах. В области нравственных явлений Юм признает за основной факт чувство одобрения или порицания, испытываемое нами в различных случаях. При объяснении этого чувства он сильно склоняется в сторону утилитаристов. Он утверждает, например, что единственно только размышление об общей пользе и интересах заставляет нас одобрять такие чувства, как верность, справедливость, правдивость и многие другие важнейшие добродетели, но в конце концов он не находит возможным построить всю нравственность на основании пользы и обращается к чувству симпатии. Более обстоятельное развитие и применение этой, так сказать, теории симпатии и представляет сочинение Смита. Прежде чем излагать содержание его или, вернее, по отсутствию собственно учения в этом произведении, привести просто несколько наиболее характерных образцов, мы остановим внимание читателя на одной любопытной особенности в мировоззрении Смита.

    Этот скромный философ был превеликим оптимистом. Он смотрел через розовые очки не только на промышленную деятельность людей, где, по его мнению, свободная игра личных интересов неизбежно ведет к общему благоденствию, но и на жизнь вообще. “Если мы исследуем,— говорит он,— общие законы, по которым распределяются в этом мире добро и зло, то найдем, что, несмотря на кажущийся беспорядок в этом распределении, каждая добродетель находит свое вознаграждение, и вознаграждение самое приличное для ее поощрения”. Труд вознаграждается успехами; справедливость, добросовестность, человеколюбие — доверием, уважением, любовью окружающих людей и так далее. Бывают, конечно, исключения из этого общего правила, без исключений ведь нельзя; но они редки, и общий характер жизни от этого нисколько не изменяется. Не думайте, что такое всеобщее благополучие царит только в сфере невещественных отношений. Нет, оптимизм Смита не смущается даже самыми резкими материальными диссонансами. “В сущности, богатые, — говорит философ, — потребляют не более, чем бедные, несмотря на свою алчность и свой эгоизм, несмотря на то, что они преследуют только личные интересы, несмотря на то, что они стараются удовлетворить только свои пустые и ненасытные желания, употребляя на это тысячи рук, — тем не менее, они разделяют с последним чернорабочим плоды работ, производимых по их приказанию. По-видимому, какая-то незримая рука принуждает их принимать участие в таком же распределении предметов, необходимых для жизни, какое существовало бы, если бы земля была распределена поровну между всеми населяющими ее людьми; таким образом, без всякого преднамеренного желания и вовсе того не подозревая, богатый служит общественным интересам и распространению человеческой природы. Провидение, разделив, так сказать, землю между небольшим числом знатных людей, не позабыло и о тех, кого оно с виду только лишило наследства, так что они получают свою долю из всего, что производится землею. Что же касается того, что составляет истинное счастье, то они нисколько не стоят ниже тех, кто поставлен выше их. Относительно физического здоровья и душевного спокойствия все слои общества находятся почти на одинаковом уровне, и нищий, греющийся на солнышке под забором, пользуется безопасностью и беззаботностью, которой так домогаются короли”. Это уже поистине стоический оптимизм, с тою лишь разницею, что Смит не относился к материальному благополучию с высоты величия, а напротив, придавал ему большое значение. Наконец, восставая против чрезмерного сострадания, он заявляет: “Эта преувеличенная симпатия к бедствиям, которые нам неизвестны, прежде всего безумна и неосновательна. Оглянитесь кругом: на одного страдающего и несчастного вы найдете двадцать человек в полном здравии и счастии или, по меньшей мере, в сносном положении”. Так профессор Смит охлаждает пыл чрезмерно сострадательных людей. Вероятно, их было слишком много вокруг него... Или, вернее, не страдал ли наш профессор некоторым недостатком зрения в этом отношении, так называемым дальтонизмом? Обратимся, однако, к содержанию его “Теории нравственных чувств”.

    При исследовании нравственных принципов, говорит Смит, приходится решать два главных вопроса. Во-первых, в чем состоит добродетель, или иначе, какой душевный склад и какой образ поведения заслуживает похвалы. И во-вторых, какая сила или какая способность души заставляет нас отдавать предпочтение тому или другому поведению, называть одно правильным, другое — порочным, рассматривать одно как предмет одобрения, уважения и награждения, а другое — как предмет порицания, неодобрения и наказания. Вместе со многими другими мыслителями Смит полагает, что добродетель состоит в точном соответствии между чувствами, побуждающими нас к поступку, и причиной или предметами, вызвавшими это чувство. Но он находит это определение недостаточно полным. Всякое чувство или душевное движение, предшествующее действию, можно рассматривать с двух различных сторон, или в двух различных отношениях: во-первых, по отношению к причине, которая вызывает его, а во-вторых, по отношению к цели, которую имеет оно в виду, или к действию, которое оно стремится произвести. В первом случае мы судим о соответствии или несоответствии поступка, а во втором — о его благотворных или пагубных последствиях и ободряем или осуждаем его. Таким образом, нельзя сказать, чтобы даваемое Смитом определение добродетели отличалось ясностью. Зато он надолго останавливается на психологическом описании отдельных добродетельных и недобродетельных поступков, и эти описания бывают нередко удачны и занимательны. Справедливость, по его мнению, отличается от других добродетелей тем, что соблюдение ее не предоставлено на произвол человека, что она может быть вынуждена насильственно. “Мы строже связаны обязанностью руководствоваться справедливостью, чем дружбою, состраданием, великодушием; исполнение последних трех добродетелей предоставлено в некотором роде на нашу волю, между тем как мы чувствуем себя обязанными, связанными, вынужденными положительным обязательством поступать справедливо. Мы сознаем, что это может быть потребовано от нас и что насилие против нас в этом отношении будет встречено всеобщим одобрением. Ничего подобного мы не можем сказать о прочих добродетелях... Человек, нарушивший священнейшие права справедливости, не может подумать без страха, стыда и отчаяния о чувствах, которые он возбудил в прочих людях. По удовлетворении страсти, приведшей его к преступлению, когда он начинает сознавать свое поведение, он не может одобрить ни одного побуждения, руководившего его поступками. Он становится столь же ненавистным в собственных глазах, как и в глазах прочих людей; он пробуждает к себе ужас в людях... Он страдает от одной мысли о положении, в которое он поставил пострадавшего; он сожалеет о пагубных последствиях своей страсти; он сознает, что вызвал против себя общественное негодование и что за этим должны естественно следовать мщение и наказание. Мысль эта проникает в глубину его души и наполняет его страхом и ужасом. Он не смеет смотреть никому прямо в лицо, он считает себя отверженным из общества и лишенным навсегда расположения людей. Всюду он видит одних только врагов, и он готов бежать в безлюдную пустыню, чтобы только укрыться от человеческого образа, который может напомнить ему о преступлении. Но одиночество еще ужаснее для него, чем сообщество людей. Его преследуют самые ужасные, самые отчаянные мысли, предсказывающие ему собственную гибель и ничтожество. Страх, одиночество гонят его снова в общество... Вот в чем состоит угрызение совести, самое ужасное из чувств, посещающее сердце человеческое...” Мы привели этот отрывок как образчик литературных и философских достоинств “Теории нравственных чувств”. В таком роде написана вся книга, но основную тему ее составляет не определение добродетели, а исследование того начала, которым обусловливается наше отношение к поступкам.

    По мнению одних, говорит Смит, мы одобряем или не одобряем поступки, как собственные, так и чужие, смотря по тому, какое значение они имеют для нашего счастья или для нашей пользы; по мнению других, руководящим началом в этом случае является разум; по мнению третьих, наконец,— особенное нравственное чувство. Смит не удовлетворяется ни одним из этих принципов и выставляет симпатию как общее основание, определяющее наше отношение к поступкам. Всякое моральное суждение, по его мнению, есть выражение симпатии беспристрастного зрителя к тем побуждениям, которыми вызывается действие. Нравственность или безнравственность мыслимы только в обществе. Если бы человек не был общественным существом, то он не мог бы судить о поступках с моральной точки зрения. Только наблюдая за поведением других людей, мы начинаем составлять свои первые суждения о нравственности. Наблюдение совершается при помощи симпатии (сочувствия или сострадания), когда мы становимся на место наблюдаемого лица и представляем себе, что он испытывает. Если чувства и страсти известного лица находятся в полном соответствии с симпатиями постороннего наблюдателя, то последний обязательно признает их правильными и законными; если же, напротив, такого соответствия не оказывается, то он считает их незаконными, неправильными, не соответствующими причинам, вызывающим их. Одобрять чувства и мнения другого лица значит находить, что мы им вполне сочувствуем; не одобрять — значит находить, что мы им не вполне сочувствуем. Приложение этой основной мысли к различным чувствам и страстям составляет главное содержание “Теории нравственных чувств”. Для того, чтобы достигнуть действительного соответствия в чувствах, часто требуется известного рода усилие — как со стороны лица, которому сочувствуют, так и со стороны лица, которое сочувствует. Первое делает усилие, чтобы овладеть своими эмоциями, или, по крайней мере, выражением их, и дать возможность второму, свидетелю, стать на его точку зрения; а это второе лицо, свидетель, делает усилие, чтобы войти в положение человека, испытывающего известные ощущения. Первого рода усилия, когда они поражают нас и вместе с тем нравятся нам, дают начало “почтенным добродетелям самоотвержения и самообладания”; а второго рода, когда они проявляются с изысканной и неожиданной нежностью и кротостью, порождают мягкие добродетели человеколюбия. В этом последнем случае посторонний зритель симпатизирует не только чувству человека, но, во-первых,— удовольствию, которое доставляет человеколюбие, и, во-вторых,— признательности, которую оно возбуждает. Из симпатии к признательности (благодарности) возникает наше сознание заслуги, достоинства добродетельных поступков.

    Свое начало симпатии Смит прилагает к самым разнообразным положениям и объясняет им не только отношения между отдельными людьми, но и различные общественные установления, сословные различия, обычаи, нравы, уголовные законы и так далее. Затем он переносит свое исследование в сферу самосознания и подвергает изучению “происхождение и причины наших суждений о наших собственных поступках и чувствах”. Мы можем судить о своих поступках, только отрешившись от самих себя; мы должны, так сказать, раздвоиться в своем сознании. Одна часть нас становится воображаемым наблюдателем, ценителем и судьею, руководящимся законами симпатии и антипатии; а другая — тем существом, поступки которого подлежат оценке. Посторонние наблюдатели могут ошибаться в своих похвалах и порицаниях; но внутреннему наблюдателю ближе известны все обстоятельства. Люди испытывают неполное, поверхностное удовлетворение от уважения и удивления, которые воздаются им по ошибочной оценке их поступков. Они желают не только быть любимыми, но и быть действительно достойными любви; они желают не только похвалы, но заслуженной похвалы, то есть быть достойными похвалы, хотя бы никто и не хвалил их. При этом следует, однако, заметить, что страдание, причиняемое нам незаслуженным порицанием, превосходит обыкновенно удовлетворение, испытываемое нами от незаслуженной похвалы. “Природа, создавая человека для общественной жизни, — говорит Смит, — одарила его желанием нравиться ближним и опасением оскорбить их. Она побуждает его радоваться их расположению или страдать от их неприязни. Она устроила таким образом, чтобы одобрение прочих людей само по себе было для него приятно и лестно, а неодобрение их неприятно и оскорбительно”. Но этого мало, чтобы сделать человека пригодным для общественной жизни. “Поэтому природа не ограничилась тем, что одарила его желанием одобрения, она внушила ему еще и желание быть достойным одобрения. Первое могло бы побудить человека казаться годным для общественной жизни; второе было необходимо, чтобы действительно побудить его к приобретению свойств, требуемых подобной жизнью. Первое побуждало бы его лишь к тому, чтобы скрывать свои пороки и притворяться добродетельным, и только второе могло внушить ему настоящую любовь к добродетели и настоящее отвращение к пороку”. Выше человеческого суда стоит суд своей собственной совести, суд “воображаемого, беспристрастного и просвещенного постороннего свидетеля, суд, отыскиваемый каждым человеком в глубине своего сердца и служащий верховным посредником и вершителем всех наших действий. Приговоры обоих этих судов основаны на началах хотя и сходных в некоторых отношениях и близких друг с другом, но, тем не менее, в действительности различных и неодинаковых. Власть над нами мнения прочих людей основана на желании похвалы и на опасении порицания. Власть же совести основана на желании заслуженной похвалы и на отвращении к заслуженному порицанию... Если мнение прочих людей одобряет и восхваляет нас за поступки, которых мы не делали, за чувства, которые не побуждали нас к этим поступкам, то совесть наша тотчас же унижает в нас гордость, вызванную похвалами, и говорит нам, что так как нам известны собственные наши заслуги, то мы заслуживаем презрения за все, что принимаем сверх следуемого нам. Если люди упрекают нас в поступках, которых мы не делали, в побуждениях, которые нисколько не руководили нами, то внутренний голос совести исправляет ложное мнение посторонних людей и показывает нам, что мы ни в каком случае не заслуживаем несправедливо направленного против нас осуждения”. Но в подобных случаях внутренний человек нередко бывает поражен и смущен жестокостью и криками посторонних людей; естественное понимание того, что заслуживает похвалы, и того, что заслуживает порицания, “притупляется и приходит в оцепенение”, совесть никнет под напором всеобщего порицания и негодования. С другой стороны, присутствие посторонних людей и их суждения бывают часто необходимы, чтобы пробудить в человеке сознание своего долга, и если беспристрастных свидетелей нет, а присутствующие относятся к человеку с пристрастием и потворством, то нравственные чувства легко могут быть извращены. Низкий уровень партийной и международной нравственности сравнительно с личной объясняется, по мнению Смита, именно этим обстоятельством. Извращение нашей совести происходит не только при отсутствии беспристрастных посторонних свидетелей, но и вследствие наших собственных эгоистических страстей, приводящих нас к несправедливым и насильственным поступкам. Мы нередко сами потворствуем себе. К счастью, природа не отдала нас всецело во власть самолюбивых самообольщений; она поставила на страже нашего поведения “общие правила нравственности”. “В основание их легло то, что постоянно одобрялось или порицалось в целом ряде частных случаев нашими нравственными способностями, нашим чувством приличия и достоинства”. Раз эти правила были выработаны и установлены, они составили, так сказать, общий кодекс, к которому обращаются люди в затруднительных случаях. “Наше уважение к общим правилам и есть собственно так называемое чувство долга, начало, имеющее весьма важное значение в человеческой жизни, единственное начало, которым вся масса человечества способна руководствоваться в своих поступках... Без такого священного уважения к правилам нравственности не было бы возможности рассчитывать ни на чье поведение”. В дальнейшем изложении Смит останавливается на влиянии пользы, обычаев и моды на наше чувство одобрения или неодобрения в делах нравственности; он отводит много места характеристике добродетельного человека, руководящегося в своих поступках благоразумием, справедливостью, великодушием и самообладанием, и в заключение дает очерк различных систем нравственной философии.

    Мы скажем еще несколько слов об отношении Смита к утилитаристам. Он не считал возможным вывести всю нравственность из принципа пользы. В системах, “выводящих принцип одобрения из нашего личного интереса”, он находит “много смутного и неопределенного”. Польза сопровождает всякую добродетель, а не порождает ее, и этот элемент полезности придает особенную силу и прелесть добродетели. Когда утилитаристы развивают свою идею пользы, то “читатель, — говорит Смит, — восхищается новостью и широтою выставляемых перед ним воззрений; он различает в добродетели новую красоту, а в пороке — новое безобразие; он приходит в такой восторг... что у него не остается даже охоты подумать, что так как все эти политические соображения о полезности никогда не приходят ему в голову, то они и не могут быть источником того одобрения или неодобрения, какие до этого воздавались им добродетели и пороку”. Философы, полагавшие в основании нравственности принцип пользы, близко подходили, по мнению Смита, к понятию симпатии; но они смутно представляли его себе и не могли формулировать. “Система, выводящая все наши страсти и все наши чувства из любви к самому себе, — говорит он, — система, наделавшая в мире столько шума, но ни разу еще достаточно полно и ясно не развитая, возникла, мне кажется, из неправильного и смутного понимания системы симпатии”. Свое начало симпатии Смит во всяком случае не считает возможным свести ни на начало пользы, ни на начало эгоизма. Она представляет более широкое понятие. Таким образом, Смит не был утилитаристом, но вместе с Юмом они расчистили почву и подготовили ее для развития новейшей утилитарной школы в Англии в лице Бентама и его последователей.

    Мы уже говорили, что кроме “Исследований о богатстве народов” и “Теории нравственных чувств” от Смита осталось еще несколько произведений, незаконченных работ и отрывков. Они не имели и не имеют серьезного значения. Три работы, из которых первая — самая большая по объему: по истории астрономии, по истории физических наук в древние времена и по истории логики и метафизики в древние времена, носят одно общее заглавие: “Принципы, лежащие в основании философских исследований”. Очевидно, они должны были составить одно целое.

    Имея в виду свою обширную схему, Смит приступал к выполнению ее с разных концов. Этюду по истории астрономии предпосланы общие рассуждения о чувстве удивительного и чудесного, а также о возникновении философии; но и эта работа осталась неоконченной (хотя только ее одну из всех оставленных рукописей Смит считал стоящей издания) и как отрывок из задуманного в юности труда. Два же других отрывка занимают по несколько страниц и не имеют никакого общего значения. В “Рассуждении относительно первоначального образования языков”, законченной работе, Смит обнаруживает свою обычную способность пояснять примерами устанавливаемые положения. Он доказывает, что язык становится тем проще по своим основным правилам и принципам, чем сложнее он делается по своему строению, и проводит параллель между постепенным усовершенствованием языка и постепенным усовершенствованием машины; как в машинном деле, так и в языке обнаруживается стремление множество отдельных сил и начал заменять одною силою, одним принципом, вызывающим множество последствий. Однако эти упрощения вместо того, чтобы делать средства, которыми располагает язык для достижения своей цели, более совершенными, делают их на самом деле менее совершенными. В этюде “О подражании, проявляющемся в так называемых подражательных искусствах” Смит толкует о живописи, скульптуре, музыке, танцах, поэзии с точки зрения подражания, которое лежит в основании их и сопоставляет эти искусства одни с другими; по стилю этот этюд сильно напоминает “Теорию нравственных чувств”, но, рассматриваемый в целом, он должен быть поставлен намного ниже последнего произведения. Наконец, нам остается упомянуть еще об опытах Смита “О внешних чувствах” и “О сходстве между некоторыми английскими и итальянскими стихами”. Все эти работы в настоящее время интересны лишь как свидетельство того, насколько широки и разнообразны были умственные интересы мыслителя, положившего основание такой деловой и узкой, по мнению многих, науки, как политическая экономия. От вопросов о бытии мира до вопросов о танцах — все интересовало его. Таким именно бывает и должен быть всякий мыслитель, создающий эпоху в общем ходе развития человеческой мысли.


    ГЛАВА. АДАМ СМИТ КАК ПИСАТЕЛЬ И МЫСЛИТЕЛЬ: “ИССЛЕДОВАНИЯ О БОГАТСТВЕ НАРОДОВ”.

    Метод. Содержание. Две первые книги “Исследований”.  Разделение труда. Обмен. Драгоценные металлы. Меновая ценность. Труд как мерило меновой ценности. Действительная и нарицательная цена. Составные части, из которых она слагается. Естественная и рыночная цена. Заработная плата. Прибыль на капитал. Поземельная рента. Интересы землевладельцев, рабочих, капиталистов.

    Хотя так называемая классическая политическая экономия ведет свое начало от Адама Смита, однако этот великий мыслитель не повинен в ее абстрактных блужданиях и погрешностях. Бокль потратил немало усилий для того, чтобы доказать, что метод “Богатства народов” — чисто дедуктивный. Он построил свой вывод, главным образом, на двух следующих посылках: во-первых, все мыслители-шотландцы, в противоположность мыслителям-англичанам, следовали дедуктивному методу и, во-вторых, политическая экономия — наука дедуктивная. Под влиянием этой предвзятой мысли Бокль просмотрел конкретный характер “Богатства народов” и приписал необычайные заслуги “диалектическому искусству”, с каким Смит исследовал предмет своей книги. Между тем, всякого читателя, не предубежденного в пользу того или другого метода в политической экономии, при чтении этой книги поражает первым делом необычайная способность автора к наблюдению над общественными явлениями и его чрезвычайно обширное по тому времени знакомство с фактами прошедшей и современной жизни. Вы чувствуете широчайший ум, охватывающий массу явлений, — ум, проникающий до костей действительной природы явлений и описывающий их с ясностью, которой не удалось превзойти никому из последующих самостоятельных политэкономов. Вы не встретите у Смита рассуждений, старательно нанизываемых с той целью, чтобы получить те или другие выводы из отвлеченных положений; но зато встречаетесь на каждом шагу с фактами и чувствуете непосредственное соприкосновение мысли автора с действительной, реальной жизнью. Только благодаря такому конкретному характеру книга эта имела необычайный успех в деловых политических сферах и стала со временем руководством для выдающихся государственных деятелей. Обсуждая вопрос за вопросом, Смит все больше и больше входит в частности и как бы вовсе не заботится об общих отвлеченных заключениях. Некоторые из писателей не признают даже цельность и связность в его великом произведении. Так, он в действительности был далек от пресловутого дедуцирования, прославившего впоследствии некоторых из его якобы учеников. Не следует, однако, впадать в противоположную крайность и искать в “Богатстве народов” применение индуктивного метода и тем более исторического. У Смита есть свои обобщения, свои посылки, из которых он исходит, или, вернее, которыми он освещает явления; у него есть, одним словом, своя гипотеза. Без этого все исследование обратилось бы в простой набор фактов. Гипотеза только тогда становится злом, когда ею пользуются для того, чтобы делать разные выводы, выкладки безотносительно к действительности. Отвлеченная гипотеза — зло, если она является, так сказать, господином в рассуждениях, a не слугою, средством. Она зло, если находится в противоречии с всеобщими фактами человеческой или внешней природы. В противном случае она вполне законное и плодотворное средство для поиска истины. Такой посылкой в “Богатстве народов” является утверждение, что человек в своих материальных делах руководится выгодою и что личная выгода есть самый надежный компас не только в личной, но и в общественной жизни. Эти утверждения, если придать им исключительный характер и приложить к ним дедуктивный метод, могут привести к нелепым и даже чудовищным, с человеческой точки зрения, выводам, что и случилось с ортодоксальными последователями классической политической экономии. Но если иметь в виду такой строй общественной и личной жизни, в котором личная выгода является на самом деле основным импульсом деятельности и в котором вместе с тем царит самая строгая правительственная регламентация экономической деятельности, и если при этом, не доверяя дедукции, поставить на первое место наблюдение, то те же исходные утверждения приведут к совершенно иным выводам. Адам Смит при помощи своей гипотезы сделал поистине великие открытия в области политической экономии. А что ученые филистеры превратили эту гипотезу в злополучный символ веры буржуазного миросозерцания — в этом вина не Адама Смита и не его гипотезы.

    Итак, будучи истинно великим мыслителем, Адам Смит пользуется и индуктивным, и дедуктивным методами, а вернее, сознательно не пользуется ни тем, ни другим, как мы их понимаем теперь. По крайней мере, он нигде не говорит о своем методе. Проницательный глаз, ясный и широкий ум и то чутье действительности, которое свойственно всем великим людям, ученым, поэтам, общественным деятелям,— вот чем он руководился в своем исследовании, а не заманчивой стройностью того или другого метода.

    Содержание “Исследований о народном богатстве” чрезвычайно разнообразно. Простое перечисление наиболее крупных из рассмотренных Смитом вопросов занимает у Бокля больше страницы большого формата. Все сочинение, состоящее из пяти книг, можно разделить по содержанию на четыре части. Первые две книги посвящены основным вопросам — это теоретическая часть, то, что собственно понимают под политической экономией. В третьей книге Смит занимается историей земледелия, историей возникновения и развития городов после падения Римской империи и исследует влияние торговой деятельности и промышленных городов на земледелие сельских округов. В четвертой он трактует о политэкономических системах, рассматривает и опровергает меркантильную теорию и учение физиократов. В пятой говорит о государственных доходах и расходах, о налогах и вмешательстве государства. Таким образом, если в первых двух книгах Адам Смит излагает основные политэкономические понятия, то в остальных трех он “делает попытку применить свою теорию к решению вопроса об отношении государства к народному хозяйству”.

    Теоретическая часть открывается рассуждением о разделении труда. Выяснив значение разделения труда, Адам Смит сделал целое открытие и сделал так, что его последователям немногое пришлось прибавить к сказанному по этому поводу учителем. Годичный труд народа есть первоначальный и основной источник, снабжающий всех предметами потребления и удобства. Народ бывает более или менее удовлетворительно снабжен этими предметами, смотря по отношению между количеством произведений труда, или предметов, обмениваемых за эти произведения, и числом потребителей. Количество производимых в данном обществе предметов зависит, во-первых, от числа людей, занимающихся в нем полезными работами, а во-вторых, и главнейшим образом, от искусства, быстроты и смышлености, с какими вообще производится работа, то есть от производительности труда. Главнейшее же условие производительности труда составляет его разделение. Разделение труда дает огромный прирост в количестве работы благодаря, во-первых, увеличению ловкости каждого отдельного работника, во-вторых, сбережению времени, уходящего обыкновенно на переходы от одного занятия к другому, и, в-третьих, изобретению машин, облегчающих и сокращающих труд и доставляющих возможность одному человеку исполнять дело нескольких. Каким же образом человек приходит к мысли о разделении труда? Не путем ли сознательных размышлений о той громадной пользе, которую оно принесет для всех? Нет, отвечает Смит, на разделение труда не следует смотреть как на результат человеческой мудрости; “оно было необходимым, хотя и весьма медленным и постепенным последствием известного стремления, свойственного всем людям, помимо какой бы то ни было заранее рассчитанной общей выгоды, — стремления, побуждающего их к торгу, к обмену одной вещи на другую”. Животное, достигнув полного развития, становится вполне независимым; человек же постоянно нуждается в помощи ближних; положиться на их благорасположение было бы очень рискованно; поэтому он обращается к их выгоде и говорит им: дайте мне то, что нужно мне, и вы получите от меня то, что нужно вам. Большая часть всех столь необходимых для нас услуг получается именно таким образом. “Итак, уверенность в возможности обменять весь излишек своих собственных произведений на такие произведения других людей, в которых человек может испытывать нужду, побуждает его избрать какое-либо исключительное занятие и воспитывать и совершенствовать все свои способности к этому отдельному роду занятий”. Что касается природных различий в способностях людей, то они на самом деле гораздо менее значительны, чем мы то обыкновенно себе представляем. “Различие между людьми, посвятившими себя самым противоположным занятиям, между мыслителем, например, и носильщиком, менее вытекает из их природы, чем из привычек и воспитания. Прежде чем они приступили к своим занятиям, в первые шесть или восемь лет их жизни, между тем и другим существовало, быть может, такое сходство, что ни родители, ни товарищи не находили между ними заметного различия. Около этого возраста или вскоре после него они обращены были к совершенно различным занятиям. С этих пор началось между ними несходство, мало-помалу увеличивавшееся до того, что философ, по своему тщеславию, уже с трудом соглашается признать хотя бы одну черту сходства между собою и чернорабочим”. Таким образом, наблюдаемое нами различие в способностях есть не столько причина, сколько следствие разделения труда, вызываемого стремлением к обмену услуг. Этому же самому инстинктивному стремлению мы обязаны и тем, что разнообразие наших способностей становится полезным для всех вообще. “Многие животные породы, принимаемые за один вид, получили от природы отличительные свойства и различные склонности, несравненно более заметные, чем те, какие замечаются между людьми, прежде чем на них окажут свое действие привычка и воспитание. По природным свойствам между философом и носильщиком нет и половины того различия в дарованиях и умственных способностях, какое существует между дворовою собакою и борзою, между борзою и легавою, между последнею и овчаркою. Тем не менее различные породы эти, хотя и принадлежащие одному и тому же виду, не приносят друг другу никакой пользы... Каждое животное принуждено поддерживать и защищать свое существование отдельно и независимо от других и не в состоянии извлечь ни малейшей пользы от разнообразия в склонностях, разлитого природою по всей породе. Между людьми, напротив того, самые противоположные дарования оказываются полезными одни для других” благодаря благодетельной наклонности к обмену.

    Возникшее разделение труда развивается в зависимости от размеров возможного обмена, то есть от величины рынка, на котором могут быть обмениваемы произведения разделенного труда. Если рынок невелик, то никому не будет выгодно заниматься одним только делом, так как невозможно будет обменять весь излишек произведенных предметов, а следовательно, и получить все те предметы потребления, которых человек сам не производит. Поэтому человеку приходится, сообразно с рынком, заниматься одним или многими делами. В городе могут существовать отдельный мясник, булочник, пивовар и так далее, но в глухой отдаленной деревне нет места для приложения их разделенного труда, и каждый хозяин должен быть собственным мясником, булочником, пивоваром и так далее. Естественно, что разделение труда сильнее развивается в странах приморских или располагающих хорошими речными сообщениями, чем в странах, лишенных таких природных преимуществ, так как всякое облегчение сообщения равносильно расширению рынка. Чем сильнее развивается разделение труда, тем меньше каждый отдельный человек производит предметов, необходимых для своего личного потребления, и тем больше он должен выменять таких предметов на произведения собственного труда. “Таким образом, каждый человек живет меною и становится как бы купцом, а все общество обращается, собственно, в общество торгующих людей”. Но на первых ступенях развития такого оживленного обмена должно было встретиться множество затруднений. “Положим, что у одного человека больше предметов потребления, чем ему нужно, между тем как другой чувствует в них недостаток. Вследствие этого первый охотно променял бы часть своего избытка, а последний с такою же готовностью купил бы ее. Но если, по несчастью, последний не имеет ничего из того, что нужно первому, то между ними не может произойти никакого обмена”. Чтобы выйти из такого затруднения, предусмотрительным людям оставалось только запасаться в обмен на собственные произведения такими предметами, которые хотя бы и не нужны были в данное время для их собственного потребления, но на которые другие люди охотно меняют свои произведения. С этой целью были перепробованы в разные времена и в разных странах различные предметы: скот, соль, раковины, сушеная рыба, табак, сахар и так далее. В конце концов, несомненная выгода побудила людей остановиться на драгоценных металлах. Действительно, “металлы представляют в этом отношении то удобство, что по прочности своей не только могут сохраняться с наименьшею потерею сравнительно с чем бы то ни было, но могут еще и делиться без ущерба на какое угодно число частей, а эти части могут быть снова слиты и обращены в одну массу; свойства этого не имеет никакой другой товар, одинаковый с ними прочностью, и это преимущество делает их орудием, более всего удобным для торговли и обращения”. С течением времени слитки металлов подвергаются установленной чеканке, и монета входит во всеобщее употребление как орудие обмена. Но монеты, деньги представляют только орудие мены, сама же мена совершается по законам, в основании которых лежит понятие о ценности. “Учение о ценности, — говорит г-н Чупров, — занимает главную часть “Богатства народов” и составляет существенную заслугу ее автора”. Слово “ценность” имеет два значения: оно обозначает полезность известного предмета и указывает на его покупательную силу. В первом случае мы получаем потребительную ценность, а во втором — меновую. “Ценность каждой вещи, — говорит Смит, — для хозяина ее, если он не думает пользоваться ею или употреблять ее самолично, а намерен променять ее на другую вещь, равна количеству труда, какое он может купить или заказать за нее... Действительная ценность каждой вещи, то есть то, что на самом деле стоит вещь тому, кто желает приобрести ее, — это есть труд и усилия, какие необходимо употребить, чтобы приобрести ее. А действительная ценность вещи для того, кто приобрел ее и желает сбыть или променять за другую вещь, есть труд и усилия, которые могут быть получены от других людей при ее содействии”.

    Таким образом, труд составляет действительное мерило меновой ценности всякого предмета мены. Но как определить отношение между двумя различными количествами труда? Тут пришлось бы принимать в расчет не только время, но и ловкость, дарования и тому подобное. Ввиду чрезвычайной затруднительности таких расчетов, а также того, что людям гораздо чаще приходится обменивать товар на товар, чем товар на труд или труд на труд, для измерения меновой ценности принимается сначала какой-либо из товаров, обращающихся на рынке, а затем — драгоценные металлы, деньги. Хотя деньги и становятся всеобщим орудием мены, однако меновая ценность их, как и всякого товара, подвергается изменениям, тогда как одно и то же количество труда во все времена и во всех странах представляет одинаковую ценность для работника, то есть одинаковую жертву с его стороны досугом, свободой и благополучием при обыкновенном состоянии здоровья, силы и деятельности и средней степени ловкости и расторопности. Количество предметов, получаемых человеком в вознаграждение за труд, может изменяться, но это будет указывать лишь на изменения в меновой ценности этих предметов, а не на изменение ценности самого труда, которая остается всегда одна и та же. “Таким образом, труд, никогда не изменяясь в собственной своей ценности, есть единственная, действительная и определенная мера, которою всегда и всюду можно оценивать и сравнивать ценности различных предметов мены. Труд есть действительная, а деньги — нарицательная цена их”. Но для лица, нанимающего работника, труд последнего имеет то большую, то меньшую меновую ценность — смотря по тому, приходится ли давать ему за этот труд больше или меньше товаров; в действительности же изменяется не ценность труда, а ценность тех товаров, которые приходится отдать за труд. В этом смысле о труде можно сказать, как и о всяком другом товаре, что он имеет действительную и нарицательную цену. Первая состоит в количестве предметов необходимости или удобства, отдаваемых за труд, а вторая — в количестве денег. Это различие между действительной и нарицательной ценой предметов мены имеет нередко весьма важное значение на практике. “Одна и та же действительная цена представляет одну и ту же ценность; но вследствие видоизменения в ценности золота и серебра одна и та же нарицательная цена выражает часто весьма различные ценности”. Правда, ценность золота и серебра в малые промежутки времени мало изменяется. Но если взять две отдаленнейшие эпохи, то окажется, что ценность хлеба, этого необходимого предмета потребления для работника, претерпевает меньшие изменения, чем ценность золота и серебра; поэтому одинаковое количество хлеба в отдаленнейшие эпохи ближе, чем какой-либо другой товар, представляет одинаковое количество труда.

    В первобытном состоянии общества, предшествовавшем скоплению капиталов и обращению в собственность земель, меновая ценность всякого предмета определялась, по-видимому, единственно лишь тем количеством труда, какое необходимо потратить на его производство. Продукт двухдневного или двухчасового дня стоил вдвое больше продукта, на производство которого был потрачен один день или один час. При этом, конечно, принималась в расчет также ловкость работника и затруднения, какие ему приходилось преодолеть. При таком порядке вещей произведение труда безраздельно принадлежит работнику. Но с накоплением разных запасов в отдельных руках дело меняется; запасы эти идут на содержание работающих людей, а собственники их предъявляют свои права на части ценностей, созданных трудом. “Ценность, придаваемая работником сырому материалу, разбивается на две части, из которых одна покрывает содержание работника, а другая служит прибылью для предпринимателя на его капитал, употребленный на заработную плату и на приобретение сырых материалов”. Без такой прибыли собственник капитала не стал бы затрачивать его на покупку труда и сырых материалов. Далее, “с того момента, как почва какой-либо страны обращена в частную собственность, землевладельцы, подобно всем людям, предпочли собирать плоды там, где не сеяли, и стали требовать поземельной ренты даже за естественные произведения земли. Явилась прибавочная цена на дрова, вырубленные в лесу, на траву, скошенную с луга, и на все естественные произведения земли, которые при общем владении землею ничего не стоили, кроме труда собирать их”. Работник должен заплатить теперь за позволение собирать все эти произведения; ему приходится теперь уступить собственнику земли часть того, что он соберет или произведет своим трудом. “Эта часть, или — что то же — цена этой части, составляет поземельную ренту, которая входит как третья составная часть в цену большей части товаров”. Таким образом, в современном обществе источниками дохода служат заработная плата — доход от труда, прибыль на капитал — доход на капитал (называемый процентом, если капитал ссужается постороннему лицу) и поземельная рента — доход от земли. Все эти три элемента входят в большей или меньшей мере в цену почти всех товаров.

    Во всяком обществе и во всякой местности существует обыкновенный или средний размер заработной платы и прибыли в различных приложениях труда и капитала, а также и средний размер ренты. Этот обыкновенный или средний размер заработной платы, прибыли и ренты можно назвать естественным для того времени и местности, в которых он преобладает. Соответственно этому, естественной ценой известного предмета можно назвать ту цену, которая достаточна для оплаты ренты, прибыли и заработной платы в размерах, необходимых для того, чтобы означенный предмет появился на рынке. В таком случае товар продается именно за то, что он стоит, во что он действительно обошелся тому, кто доставил его на рынок. К этой естественной цене обыкновенно тяготеет существующая рыночная цена товаров, то подымаясь, то опускаясь против нее, в зависимости от предложения и спроса. Годовое производство, естественно, стремится доставить на рынок такое именно количество товаров, на какое существует спрос. Но встречаются товары, производство которых монополизировано или вследствие естественных причин (особых условий почвы и так далее), или в силу разных привилегий и преимуществ, раздаваемых правительством отдельным лицам. Цены на такие товары всегда будут стоять выше их естественных цен; это будут самые высокие цены, какие только можно получить. Естественная же цена всех остальных товаров, производство которых вполне свободно, есть наименьшая, какую только можно взять в данное время. Затем Смит переходит к изучению условий, влияющих на величину заработной платы, прибыли и ренты и на их взаимные отношения.

    В первобытном состоянии общества, как было замечено выше, весь продукт труда принадлежал безраздельно работнику. Последний “не знал ни землевладельца, ни хозяина, с которыми бы ему приходилось делиться”. Если бы такой порядок вещей продолжался, то со всевозрастающим разделением труда рабочий получал бы больше и больше (то, что мы называем теперь его заработной платой, увеличивалось бы), а предметы становились бы дешевле и дешевле. Но “как только земля обратилась в частную собственность, землевладелец потребовал в свою пользу почти все количество произведений, какое земледелец может взрастить или получить с нее. Рента его стала первым вычетом из труда, приложенного к земле”. Затем потребовал своей доли и капиталист-фермер, снабдивший рабочего средствами существования и орудиями производства; эта прибыль на капитал составляет второй вычет из труда, приложенного к земле. Точно так же и в каждом ремесле, во всякой промышленности рабочий в большинстве случаев ищет хозяина, который дал бы ему материал для труда и средства существования до окончания работы, и должен уступить ему за это часть произведений своего труда. Бывают, конечно, случаи, когда рабочий соединяет в своем лице и хозяина; но они редки. “Обыкновенно же во всех европейских странах на одного независимого работника приходится двадцать работающих на хозяина, и под именем заработной платы разумеется повсеместно плата, выдаваемая обыкновенно в таком случае, когда работник и хозяин употребляемого на производство капитала суть два отдельных лица”. Средняя заработная плата определяется столкновением, борьбою противоположных интересов рабочих и предпринимателей. Рабочие стараются выговорить как можно больше, а хозяева — дать как можно меньше. Первые прибегают к стачкам для повышения заработной платы, вторые — к стачкам для понижения ее. “Воображать, — замечает Смит по этому поводу, — что хозяева редко сговариваются между собою, значит не знать ни свойств этого предмета, ни условий жизни. Хозяева всюду и всегда находятся хотя и в неслышной, но, тем не менее, постоянной и неизменной стачке, имеющей целью не подымать заработной платы выше существующей цены на нее... Если в действительности мы никогда не слышим об этой стачке, то это потому, что она составляет обычное состояние, можно сказать, даже естественный порядок вещей, на который никто не обращает внимания”. Этим тайным и явным стачкам хозяев рабочие противопоставляют свои шумные забастовки, так как “будучи доведены до безвыходного положения, они должны избрать или голодную смерть, или путем насилия вырвать у своих хозяев как можно скорее согласие на свои требования”. Но есть предел, ниже которого не может упасть заработная плата: она должна обеспечить необходимые средства существования для рабочего и его семьи. Она подымается выше этого минимума не в странах самых богатых, а преимущественно в таких странах, которые обнаруживают наибольший прогресс в своем материальном развитии. Как бы ни была богата страна, но если она остановилась в своем развитии, то увеличивающееся население рано или поздно низведет заработную плату до ее минимального уровня. В основе этих рассуждений Смита лежит отвергнутое впоследствии учение о заработном фонде, а также те соображения, которые Мальтус положил в основание своей теории о народонаселении; только Смит признавал их условно: народонаселение может перерасти средства существования, по его мнению, лишь в странах, остановившихся в своем развитии.

    Увеличение или уменьшение прибыли, получаемой капиталом, зависит от тех же причин, от которых изменяется и размер заработной платы, — но только здесь все наоборот, то есть прибыль уменьшается в странах, материально прогрессирующих, и увеличивается с упадком общественного благосостояния. “Скопление капиталов, поднимающее заработную плату, стремится понизить прибыль. Когда несколько богатых купцов обращают свои капиталы на одну и ту же отрасль торговли, то взаимное соперничество между ними естественно приводит к понижению прибыли, а когда подобное скопление капиталов произойдет во всех промыслах общества, тогда соперничество должно произвести такое же действие на все капиталы”. О величине прибыли в данное время и в данной стране можно судить по величине процента, какой соглашаются уплачивать за деньги, взятые в ссуду. Если мы представим себе общество, вполне свободное, где все люди свободно избирали бы себе занятие, то выгоды и невыгоды, проистекающие от такого или иного приложения труда и капитала, были бы равны, или, по крайней мере, всегда стремились бы уравняться. Промысел явно выгодный привлекал бы к себе немедленно такое количество труда и капитала, что быстро уравнивался бы по своей выгодности со всеми другими промыслами. От менее выгодного промысла, напротив, и труд, и капитал отливали бы, как только обнаружилась бы его сравнительно меньшая выгодность. В действительности же денежная заработная плата и прибыль бывают весьма различны в различных занятиях; это зависит, с одной стороны, от разных обстоятельств, которые располагают людское мнение к данному занятию или, наоборот, отвращают от него, а с другой, — от правительственного вмешательства. К обстоятельствам первого рода относятся: 1) удовольствие или неудовольствие, доставляемое занятием, 2) легкость и дешевизна или трудность и дороговизна, сопровождающие его изучение, 3) постоянство или непостоянство занятия, 4) большая или меньшая степень доверия, возлагаемого на человека, избирающего занятие, и 5) степень вероятности успеха или неуспеха. В рассмотрении всех этих обстоятельств Смит обнаруживает, по общему отзыву, необыкновенное искусство; но ввиду недостатка места и большого интереса, представляемого для нас вопросом о влиянии правительственного вмешательства на неравномерность вознаграждения, мы остановимся лишь на рассмотрении последнего. Правительство влияет на размеры заработной платы и прибыли разными путями. В одних промыслах оно стесняет конкуренцию, а в других — искусственно усиливает ее и, наконец, разными мерами затрудняет свободное обращение труда и капитала от одного промысла к другому и из одной местности в другую. “Самое священное и неприкосновенное право собственности,— говорит Смит,— есть право на свой собственный труд, потому что из него вытекают все прочие права собственности. Все имущество бедного состоит в его силе и в ловкости его рук; мешать ему употреблять эту силу и эту ловкость так, как он заблагорассудит, если он никому не причиняет этим вреда, есть явное насилие над этою первоначальною собственностью. Это есть вопиющее нарушение законной свободы как работника, так и того, кто захотел бы дать ему работу; это значит воспрещать одному работать, как он найдет более выгодным для себя, а другому — нанимать его работу”. Полагая, что собственная польза есть наилучшее руководящее начало для обеих заинтересованных сторон, Смит безусловно восстает против всяких исключительных цеховых привилегий и против всяких пошлин на иностранные мануфактурные произведения и вообще товары, благодаря которым труд искусственно отвращается от одних занятий и направляется на другие. Затем он восстает также и против искусственного поощрения конкуренции в некоторых отраслях деятельности посредством подготовки за государственный или общественный счет большего числа лиц, посвящающих себя этой деятельности, чем было бы их при свободной конкуренции. “Принималось обыкновенно, — говорит он, — за дело необыкновенной важности воспитывать для некоторых занятий достаточное число молодых людей, так что с этой целью учреждалось то государством, то благотворительностью частных лиц такое количество заведений, пансионов, стипендий в коллегиях и семинариях и прочего, которое привлекало к этим занятиям больше молодых людей, чем сколько требовалось”. На примере лиц, готовившихся к духовному званию и воспитывавшихся большей частью на общественные средства, он показывает, как низко пало тогда их вознаграждение благодаря чрезмерной конкуренции. Наконец, различными предписаниями правительство нередко ограничивает и стесняет свободное передвижение труда из одной местности в другую, от одного промысла к другому. Высылка, — говорит он, — человека, не совершившего никакого преступления, из местности, в которой он желает поселиться, есть явное покушение на естественную справедливость и свободу человека. Законы об оседлости и связанные с ними законы о бедных были настоящим общественным бедствием для Англии. Также неосновательны и стеснительны для труда были и законы, устанавливавшие размер заработной платы и цены на съестные припасы и на некоторые другие товары. “Там, где существуют исключительные привилегии, — замечает по этому поводу Смит, — быть может, и следует назначать цену на предметы первой необходимости; но где их нет, там конкуренция установит их несравненно лучше, чем какие бы то ни было меры”.

    Поземельную ренту Смит рассматривает как последний элемент, входящий в состав цены продуктов. Рикардо и последующие экономисты, как известно, отвергают теорию ренты Смита и утверждают, что рента в действительности не составляет элемента, определяющего цену, а что сама она уплачивается из существующих цен на продукты, что она есть следствие, а не причина цены. Смиту, вероятно, была небезызвестна эта теория, иногда он сам высказывает почти те же мысли. Но в настоящее время и учение Рикардо подвергается серьезной критике. Во всяком случае, теория ренты Смита заслуживает того, чтобы мы указали здесь хотя бы самым беглым образом сущность ее. Рента, по мнению Смита, есть цена, уплачиваемая за пользование землею, и притом цена наивысшая, какую только в состоянии заплатить арендатор; следовательно, цена монопольная. Заключая условие с арендатором, землевладелец старается ограничить его доход количеством произведений, необходимых для покрытия расходов по покупке семян, орудий, по содержанию рабочих, скота и т. д., да сверх того предоставить ему такую прибыль, какую дают окрестные фермы. Все же остальное количество произведений земли или стоимость их он старается оставить за собой как принадлежащий ему доход, как ренту. “На рынок обыкновенно поступает только такая часть произведений земли, стоимость которой достаточна для выручки капитала, употребленного на доставку их на рынок, и для покрытия обыкновенной прибыли на этот капитал. Если обыкновенная цена произведений более чем достаточна, то излишек, естественно, войдет в поземельный доход. Если она едва достаточна, то произведения могут поступить на рынок, но не дадут дохода поземельному собственнику. Но будет ли она достаточна или более чем достаточна, зависит от спроса”. Итак, рента входит в состав цены произведений совершенно иным образом, чем заработная плата и прибыль. Высокая или низкая заработная плата и прибыль составляют причину высокой или низкой цены товаров, а высокая или низкая поземельная рента составляет следствие последней.

    Общая масса годовой производительности земли в каждой стране разбивается на три части: ренту, прибыль и заработную плату, представляющие доход трех соответствующих классов общества: землевладельцев, капиталистов и рабочих. Доходы этих трех классов доставляют в конце концов средства существования всему народонаселению; но интересы каждого из них в отдельности находятся не в одинаковом отношении с общими интересами населения. Интересы землевладельцев, говорит Смит, тесно и неразрывно связаны с интересами всего общества; но благодаря беззаботной жизни землевладельцы обыкновенно плохо понимают и свое, отношение к обществу, и свои собственные интересы. Интересы рабочих также не менее тесно связаны с интересами всего общества. “Класс собственников выигрывает, быть может, больше, чем класс работников при благосостоянии общества; но ни один класс не испытывает таких тяжких бедствий при падении общественного благосостояния, как работники. Хотя интересы работника находятся в тесной связи с интересами общества, тем не менее он не способен ни оценить этих интересов, ни понять связь их со своими собственными. Его положение не доставляет ему достаточно времени на приобретение необходимых сведений”. Интересы третьего класса, капиталистов, не находятся уже в такой тесной связи с общими интересами, как интересы двух первых классов. Здесь Смит делает несколько в высшей степени любопытных замечаний по адресу того класса, который мы называем теперь буржуазией. Занимаясь постоянно разными проектами и соображениями, капиталисты вообще отличаются большей проницательностью ума, чем поземельные собственники; но так как на первом плане у них все-таки находятся интересы своего частного дела, то они обыкновенно не обнаруживают правильного понимания всего того, что касается интересов общества, даже при предположении полнейшего беспристрастия с их стороны. “Превосходство их перед сельским поземельным собственником состоит не столько в основательном разумении общественных интересов, сколько в том, что они лучше знают собственные свои выгоды, чем тот — свои... Всякое предложение нового закона или торгового постановления, исходящее от этого разряда людей, должно быть встречено с крайним недоверием и может быть принято только после подробного и самого тщательного исследования, произведенного не только со всевозможною добросовестностью, но и с самою недоверчивою внимательностью. Ибо предложение это исходит от класса людей, интерес которых никогда не может совпадать совершенно с интересами всего народонаселения и состоит вообще только в том, чтобы провести общество и даже обременить его, что уже неоднократно и удавалось им делать при всяком удобном случае”. Любопытно, что эта проницательная характеристика была написана накануне того знаменательного момента, когда “третье сословие”, прикрываясь великими общечеловеческими принципами, вступило в решительную борьбу за свое политическое преобладание. И еще любопытнее, что Смит, несмотря на только что приведенные рассуждения, более чем кто-либо другой из экономистов содействовал своим сочинением торжеству экономических идей этого третьего сословия.


    ГЛАВА. АДАМ СМИТ КАК ПИСАТЕЛЬ И МЫСЛИТЕЛЬ: “ИССЛЕДОВАНИЯ О БОГАТСТВЕ НАРОДОВ”. (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

    Капитал. Оборотный и основной. Деньги. Труд производительный и непроизводительный. Накопление. Проценты на капитал. Различие капиталов по сфере их приложения. Третья книга. Отзыв Смита о крупных землевладельцах. Четвертая книга. Опровержение меркантильной системы. О колониях и колониальной политике. Критика учения физиократов.  Система естественной свободы. Пятая книга. Функции государства. Облегчение торговых сношений. Народное образование. Налоги.

    Вторая книга “Богатства народов” посвящена изучению “природы запасов, их накопления и употребления”. Разделению труда, по естественному ходу вещей, должно предшествовать некоторое накопление запасов, и дальнейшее развитие разделения труда может совершаться только по мере накопления таких запасов, дающих возможность просуществовать человеку, занимающемуся одним каким-либо делом, пока он не окончит своего изделия и не продаст его. Эти запасы можно разделить на две части: одна предназначается для непосредственного потребления, а другая употребляется для получения дохода и называется капиталом. Капитал, в свою очередь, разделяется на оборотный и основной. Различия эти применимы к запасам и капиталам как отдельных лиц, так и всего общества. Затем, установив различие между валовым и чистым доходом страны, Смит рассматривает функцию денег, этого “великого колеса обращения”, доказывает выгодность замены металлических денег бумажными и посвящает обширный очерк банковским операциям, по поводу которого Бланки замечает: “Нигде мудрые воззрения Смита не проявились с таким блеском, как в этой главе, откуда все экономисты черпали основания для своих исследований о банках”. “Нельзя, однако, не согласиться, — замечает Смит, — что если торговля и промышленность страны могут быть высоко подняты при содействии бумажных денег, тем не менее они поднимаются, так сказать, на икаровых крыльях, и движение их не так надежно, как если бы оно опиралось на прочную почву, представляемую золотом и серебром”.

    При рассмотрении вопроса о накоплении капитала следует различать труд производительный от труда непроизводительного; первый производит какую-нибудь новую ценность в виде материального предмета, второй, напротив, не прибавляет ничего к общей сумме материальных ценностей. “Таким образом, труд фабричного рабочего вообще прибавляет к ценности обрабатываемого материала стоимость своего содержания и прибыль хозяина. Труд служителя, напротив, не прибавляет ничего ни к какой ценности. Первый, несмотря на получаемую им сдельную плату, в сущности, ничего не стоит своему хозяину, так как стоимость сдельной платы вместе с прибылью входит вообще в ценность предмета, к которому труд был приложен. Но содержание, потребленное служителем, не возвращается более”. В таком же смысле непроизводителен труд солдата, чиновника, законоведа, врача, церковнослужителя, ученого, актера и так далее. Смит не отрицает полезности и важности всех подобных профессий; он утверждает только, что в указанном им смысле все это труд непроизводительный. Производительные работники содержатся за счет капитала, а непроизводительные и люди, вовсе не занимающиеся никаким трудом, из доходов нации, из ренты и прибыли. Поэтому “отношением между суммою капиталов и суммою доходов всюду определяется отношение между трудолюбием и тунеядством: где капиталы превышают доходы, там преобладает трудолюбие; где перевес на стороне доходов, там господствует тунеядство”. В развивающемся промышленном обществе часть годичного производства, откладываемая в виде капитала, становится все больше и больше сравнительно с тою частью, которая образует доход в виде ренты и прибыли.

    Источником накопления капитала являются бережливость и расчетливость. Сберечь — не значит просто удержать неизрасходованной часть дохода. То, что ежегодно сберегается, собственно, так же потребляется, как и то, что действительно истрачивается. Разница только в том, что “та часть годового дохода, которая ежегодно истрачивается человеком, потребляется чаще всего бесполезными людьми и прислугою, которые ничего не создают взамен того, что потребляется ими”. Часть же, ежегодно сберегаемая им и поступающая в капитал, чтобы приносить пользу, потребляется хотя почти так же быстро, но другим классом людей — работниками, фабрикантами, ремесленниками, которые воспроизводят с прибылью то, что ежегодно потребляется ими.

    Накопленный капитал или пускается в дело самим владельцем, или отдается им во временное пользование постороннему лицу за известные проценты, отдается в рост; берущий взаймы, в свою очередь, может дать капиталу производительное назначение, а может растратить его непроизводительным образом. “Из всех людей, которым делаются обыкновенно ссуды, — замечает Смит, — сельские землевладельцы, получающие их под залог своих имений, представляют менее всего надежды, что они употребят заем с пользою; да и они занимают деньги не с целью растратить их даром: о них можно сказать, что они уже расточали их прежде, чем заняли...” Заемщик, получающий деньги, нуждается, собственно, не в деньгах самих по себе, а в ценности их, в том количестве предметов, которое можно получить за них; точно так же и заимодавец, ссужающий его, передает не просто деньги, а свое право на известную часть годового производства земли и труда. Поэтому и количество капиталов, отдаваемых в рост, определяется не ценностью денег, бумажками или монетою, а ценностью той части годового производства, которая предназначается именно для замещения капиталов, неупотребляемых лично самими владельцами. С увеличением вообще капиталов в стране увеличиваются и капиталы, отдаваемые в рост; а вместе с тем падает получаемый на такие капиталы процент. Он падает не только вследствие общего закона, по которому рыночная цена вещей уменьшается, если количество их увеличивается, но и потому еще, что с нарастанием капиталов становится все труднее и труднее находить выгодное помещение для них. Затем Смит разоблачает заблуждение, которого не избежали даже Локк и Монтескье, будто бы процент на капитал, понизившийся в большей части Европы после открытия Америки, упал благодаря наплыву золота и серебра из новых рудников. Что касается законов, определяющих и ограничивающих величину денежного процента, то Смит высказывается против них. “Опытом дознано, — говорит он, — что подобные законы вместо того, чтобы предупредить злоупотребления ростовщичеством, только увеличивали их, так как заемщик обязан в таком случае заплатить не только за употребление денег, но и за риск заимодавца, принимающего вознаграждение за пользование его деньгами. Заемщик обязан, так сказать, обеспечить своего заимодавца против преследования за ростовщичество”.

    Всякий капитал, как замечено было выше, идет на содержание производительного труда — иначе он перестает быть капиталом; но количество труда, которое он приводит в действие, изменяется в зависимости от того, к чему именно он прилагается. Наиболее выгодным приложением капитала по количеству приводимого в действие труда Смит считает земледелие. Здесь производительными работниками являются не только люди, но и рабочий скот. “Мало того, в земледелии вместе с человеком работает природа, и хотя труд последней достается даром, тем не менее то, что производится им, имеет такую же ценность, как и то, что приготавливается самыми дорогими работниками... Поэтому капитал, приложенный к земледелию, не только приводит в деятельность большее количество производительного труда, чем такой же капитал, употребленный на фабричное производство, но он присоединяет еще несравненно большую ценность сравнительно с количеством употребляемого им производительного труда к годовому производству земли и труда страны, к богатству и действительному доходу ее населения. Из всех назначений, какие могут быть даны капиталу, это, без всякого сравнения, самое выгодное для общества”.

    Третья книга “Богатства народов” представляет исторический очерк развития промышленности и может служить прекрасным доказательством той широты, с какой Адам Смит относился к изучению экономических явлений.

    В этой книге он пользуется, можно сказать, историческим методом и рисует, насколько позволяло тогда состояние исторических познаний, упадок земледелия после разрушения Римской империи, возникновение и развитие городов и торговли. Но исторический метод в руках Смита не служил той лесенкой, по которой теперь так часто взбираются от давно прошедшего к настоящему, и, доказав, как дважды два четыре, неизбежность существующего, успокаиваются. У него были принципы, которых не мог поколебать исторический метод. Если земледелие пало, если с развитием городов международная торговля и мануфактурная промышленность выдвигаются на первый план, то, во-первых, на то были свои особенные причины, и, во-вторых, далеко нельзя сказать, чтобы это был самый кратчайший путь к общественному благосостоянию. Правильным путем, по мнению Адама Смита, была бы такая последовательность: сначала развивается земледелие, затем — мануфактура, и потом уже — международная торговля. Ввиду исторического характера этой части сочинения мы не станем излагать ее содержания. Отметим лишь, что уже Смит считал крупных поземельных собственников неспособными успешно вести свое хозяйство. “Чтобы заставить землю приносить доход, — говорит он, — нужно внимательно следить, как и во всяком торговом предприятии, за всеми мелочными расходами и сбережениями, на что редко бывает способен человек, окруженный роскошью, хотя бы и бережливый по своей природе. Окружающие его условия скорее влекут его к удовлетворению своих прихотей, чем к заботе о барышах, в которых он не чувствует никакой надобности. Изящная одежда, жилище, экипаж, мебель — вот предметы, которым с самого детства он привык давать цену. Направление, естественно придаваемое привычками всем его понятиям, продолжает свое действие и тогда, когда он обратится к улучшению своих земель. Он приведет в изящный вид, быть может, четыреста или пятьсот акров вокруг своего дома, и истратит на это в десять раз больше того, что это будет стоить, пока не увидит, что если бы он предпринял такого рода улучшение во всех своих владениях (а по своим склонностям он не способен на улучшения иного рода), то разорился бы, не выполнив и десятой доли своих замыслов... Достаточно сравнить настоящее состояние этих владений с участками мелких окрестных собственников, чтобы судить и без всяких других аргументов, как маловыгодны обширные владения для успехов земледелия”.

    Четвертую книгу Смит посвящает изложению меркантильной и земледельческой (физиократической) теорий. Первую он излагает и опровергает весьма пространно, а вторую, которую он находит несравненно ближе к истине,— слегка. Мы знаем уже сущность того и другого учения. Оба они составляют теперь достояние истории. Меркантильная система после критики Смита погибла безвозвратно. Теперь уже никто не станет защищать торгового или денежного баланса. Если же протекционизм и поднимает, в особенности в последнее время, голову и овладевает умами мыслителей и деятелей, то он обращается к совершенно иным аргументам, чем прежде; отсюда, конечно, не следует еще, чтобы эти новые аргументы отличались обязательно и большей доказательностью. Как бы там ни было, однако всякому протекционисту приходится теперь считаться с основными положениями свободной деятельности, установленными Адамом Смитом, и нельзя сказать, чтобы новейший протекционизм не только опроверг их, но даже поколебал. Мы не станем входить в подробности Смитовой критики (это завело бы нас слишком далеко) и остановимся лишь на некоторых рассуждениях Смита, сохраняющих до сих пор свою научную силу и все свое непосредственное практическое значение.

    Существует баланс, говорит Смит, который вовсе не походит на торговый, — это равновесие между годовым производством и потреблением. Когда меновая ценность годового производства превышает меновую ценность годового потребления, то капитал страны возрастает в размере этого превышения; когда же, напротив, меновая ценность годового производства ниже годового потребления, то капитал общества уменьшается в размере этого недостатка. В первом случае общество богатеет, во втором — беднеет. С этой точки зрения и следует смотреть на всякие поощрения, ограничения и запрещения ввоза и вывоза товаров. Запрещение или ограничение ввоза известных предметов, несомненно, усиливает местное производство этих предметов, — но увеличивает ли оно вообще производительность общества и дает ли оно наивыгоднейшее направление последней — это другой вопрос. Никакое постановление торгового законодательства не в состоянии увеличить количество труда против того, сколько может содержаться его на существующие капиталы, и все, что оно может сделать — это дать части общего труда направление, какого она не приняла бы без такого вмешательства. Но если какое-нибудь иностранное государство может доставить нам товар дешевле, чем во сколько бы он обошелся при домашнем приготовлении, то, разумеется, для нас выгоднее купить его за часть произведений нашего собственного труда, приложенного к более выгодной для нас отрасли промышленности, чем производить его дома. Когда же это ограничение ввоза принуждает нас производить такой товар дома, то, очевидно, труд прилагается не наивыгоднейшим образом. “Ценность годового производства труда естественно более или менее понижается, когда он отклоняется от приготовления произведений, которые имели бы большую ценность, чем какую он производит по принуждению. При сделанном предположении, товар этот может быть приобретен за границею дешевле, чем стоило бы изготовить его дома; стало быть, его можно было бы купить только за часть товаров, или, что то же, за часть цены товаров, произведенных народным трудом при содействии того же капитала, если бы последний предоставлен был естественной свободе”. Следовательно, ограничение и запрещение ввоза тех или других товаров понижает в конце концов общую производительность труда. Что же касается вопроса, что такими постановлениями можно содействовать развитию отдельных отраслей производства, которые не могли бы существовать при полной свободе ввоза, то, по мнению Смита, вовсе не важно, чтобы страна стремилась произвести обязательно все, необходимое ей для удовлетворения своих потребностей. Она должна производить то, что по совокупности всех естественных условий в ней выгоднее всего производить, и получать путем обмена все прочие предметы потребления из стран, где оказывается выгоднее производить эти последние. “При содействии теплиц, оранжерей и парников, — говорит он, — можно вырастить в Шотландии превосходный виноград и делать из него отличное вино, если расходовать на это в тридцать раз больше того, что стоит такое же вино, получаемое из-за границы. Но можно ли считать благоразумною мерою запрещение ввоза всех иностранных вин с единственной целью — поощрить производство бордоских и бургундских вин в Шотландии?” Конечно, это было бы безрассудство; но такое безрассудство представляет и стремление употреблять хотя бы на одну тридцатую, одну трехсотую труда больше против того, сколько его можно употребить на производство известных предметов. Затем, кто будет решать вопрос, в какой именно отрасли народного труда частному лицу следует затрачивать свой капитал? Несомненно, наиболее компетентным судьею будет само заинтересованное лицо. “Государственный человек, — говорит Смит, — который бы принял на себя труд указывать частным лицам, как они должны употреблять свои капиталы, мало того что занялся бы совершенно бесполезным делом, — он присвоил бы себе власть, которую безрассудно было бы поручать не только одному лицу, но какому бы то ни было совету или сенату; власть эта нигде не может быть до такой степени опасна, как в руках человека, который настолько безумен и самонадеян, что воображает себя способным к ее отправлению”. Допустим даже, продолжает свои рассуждения Смит, что благодаря такого рода мероприятиям развилась бы известная отрасль промышленности и что произведения ее поставлялись бы на рынок спустя некоторое время по той же цене или даже дешевле, чем производство заграничного происхождения. Получила бы от этого вся сумма труда и доходов общества хоть какой-нибудь прирост? Нет, отвечает он. “Труд общества может увеличиться только в размерах прироста его капиталов, а капиталы его могут увеличиться только в размерах того, что может быть сбережено из его доходов; между тем непосредственное действие такого рода постановлений состоит в уменьшении доходов общества, а то, что уменьшает его доход, конечно, не может увеличить его капитала быстрее, чем он увеличился бы сам собою, если бы как ему, так и труду предоставлена была полная свобода”. Итак, всякого рода ограничения и запрещения ввоза создают монополию, выгодную лишь для купцов и фабрикантов.

    Будучи решительным сторонником безусловной свободы в промышленной и торговой деятельности, Смит не отрицает, что бывают обстоятельства, когда во имя каких-либо других посторонних целей приходится устанавливать те или другие ограничительные меры. Так, он считает благодетельным навигационный акт Кромвеля, потому что защита страны (этот акт послужил сильным толчком для развития английского флота) важнее, чем ее богатство. Он считает справедливым и выгодным налагать некоторую пошлину на те продукты иностранной промышленности, которые обременены налогом при внутреннем их производстве. Так называемые боевые пошлины он признает возможными, но только как ответ на стеснение или запрещение ввоза со стороны какого-либо иностранного государства. И при этом подобная мера хороша лишь в том случае, если есть вероятность добиться таким путем отмены высоких пошлин или запрещения. “Но вопрос о том, — замечает Смит, — можно ли надеяться на ожидаемые последствия от таких стеснений, быть может, менее принадлежит познаниям законодателя, решения которого должны основываться на общих и незыблемых началах, чем ловкости лукавого и пронырливого существа, обыкновенно называемого государственным человеком или политиком, мнения которого управляются изменчивыми и мимолетными обстоятельствами”. Наконец, если благодаря существовавшим раньше высоким пошлинам и запрещениям на известные иностранные товары развилось и окрепло их внутреннее производство, то “восстанавливать свободу торговли следует по чувству человеколюбия исподволь, мало-помалу, с особенною осторожностью и осмотрительностью”. Ибо в противном случае внутренний рынок могут сразу наводнить более дешевые иностранные товары, и тысячи рабочих останутся вдруг без работы и без всяких средств существования.

    Поощрение вывоза выдачею премий Смит безусловно осуждает. “Мы не в силах, — говорит он, — предоставить нашим производителям на иностранных рынках той монополии, какою они пользуются дома. Мы не можем принудить иностранцев покупать у них товары, как принудили бы к этому своих сограждан; а посему единственное находящееся в наших руках средство — это платить иностранцам, чтобы понудить их покупать у нас. Вот каким путем меркантильная система пытается обогатить всю страну и набить наши карманы деньгами посредством чудотворного торгового баланса”.

    Если уж, продолжает Смит, выдавать премию, так выдавайте ее лучше за производство, чем за вывоз; такая премия понижала бы, по крайней мере, цену товара на внутреннем рынке и таким образом хотя отчасти вознаграждала бы народ за тот налог, который он несет ради премии; но это невозможно, пока мы, благодаря предрассудкам, убеждены, что богатство народа состоит больше в вывозе, чем в производстве.

    Разные торговые договоры, в силу которых государство допускает ввоз известных товаров из одной страны и запрещает ввоз их из всех других стран, или освобождает от пошлины, или дает вообще какое-либо преимущество ввозу из одной страны предпочтительно перед ввозом из других стран, бывают выгодны, по мнению Смита, только для купцов и фабрикантов покровительствуемой страны и убыточны для населения покровительствующей. “Это — монополия, отдающая население во власть чужеземному народу, вследствие которой оно обязано платить за нужные ему товары дороже, чем платило бы при свободном соперничестве других народов”.

    Ратуя за полную свободу торговли, Смит, конечно, видел, как далеко была Англия его времени от такого идеала, и потому говорит, что надеяться на осуществление ее было бы такое же безумие, как ожидать осуществления в Англии республики утопии или Океании. “Каждая страна, — замечает он в другом месте, — завистливым глазом смотрит на благосостояние всех народов, находящихся с нею в торговых сношениях, и все, что составляет выгоду последних, считает за свою собственную потерю. Торговля вместо того, чтобы вызвать естественное согласие и дружбу как между людьми, так и между народами, стала самым обильным источником злобы и вражды. В продолжение настоящего и прошлого столетий бессмысленная зависть купцов и фабрикантов была для европейского спокойствия не менее пагубна, чем безумное честолюбие государей и министров”. Однако своими “Исследованиями о богатстве народов” Смит рассеял вековые заблуждения, потерявшие уже всякую почву в действительной жизни, и его утопия свободной торговли нашла себе довольно полное выражение в промышленной и торговой деятельности Англии. Критика меркантильной системы, наиболее известная в свое время часть книги, оказавшая такое громадное влияние на современников, заканчивается обширной главой, посвященной вопросу о колониях и колониальной политике. Здесь Смит касается общего вопроса о колониальном движении у различных народов и останавливается особенно подробно на английских колониях в Америке. Мы, однако, не будем входить в рассмотрение содержания этой главы.

    В воззрениях Смита, как мы знаем, было много общего с воззрениями физиократов; поэтому и к учению их он относится гораздо снисходительнее, чем к системе меркантилизма. Главное заблуждение учения физиократов, или земледельческой системы, состоит в том, по его мнению, что оно считает ремесленников, фабрикантов и купцов людьми совершенно бесплодными и непроизводительными, что оно, ради исключительного поощрения земледелия, проповедует стеснительные меры против мануфактурной промышленности и иностранной торговли. Но, несмотря на все свои несовершенства, “система эта, — говорит он, — из всего, что только писалось по политической экономии, ближе всего подходит к истине, и в этом отношении она заслуживает самого серьезного внимания со стороны каждого человека, желающего ближе ознакомиться с основанием такой важной науки”.

    Разобрав и отвергнув системы, построенные как на поощрениях, так и на стеснениях, Смит приходит к тому заключению, что остается еще только одна система естественной свободы. Она-то и будет вполне истинной. Всякому человеку, пока он не нарушает законов справедливости, должно быть предоставлено право свободно преследовать свои личные интересы и употреблять по своему усмотрению труд и капитал. При этом государственная власть освободилась бы от обязанности руководить трудом каждого человека и направлять его самым выгодным образом для целого общества, от обязанности, которой выполнить нет никакой человеческой возможности; она несла бы только три обязанности — правда, в высшей степени важные, но вместе с тем ясные, простые и доступные пониманию всякого. Первая состоит в защите государства от насилия и нападения со стороны другого государства. Вторая — в защите каждого члена общества от несправедливости и насилия со стороны других членов, то есть в поддержании справедливого суда. “Наконец, третья ее обязанность состоит в приведении в исполнение и в поддержании общественных предприятий и некоторых учреждений, которые не могут быть исполнены и содержимы за счет одного или нескольких лиц, так как доставляемая ими прибыль не выручит расходов одного или нескольких лиц, но относительно всего общества доставляемая ими польза может более чем вознаградить за сделанные расходы”. Для исполнения этих обязанностей правительство принуждено производить расходы, для покрытия которых ему необходимо располагать известными доходами. Рассмотрение этих вопросов составляет предмет пятой книги, озаглавленной “О доходе государя или государства”.

    Первые две обязанности не требуют особенных пояснений, и взгляды Адама Смита в этом отношении не представляют ничего характерного. Под третьего рода обязанностью он понимает главным образом облегчение торговых связей и распространение образования в народе. Почтовые дороги, мосты, судоходные каналы, гавани и тому подобные сооружения могут быть, по мнению Смита, “в большинстве случаев устроены таким образом, что они будут приносить достаточный доход для покрытия издержек, не обременяя собою общего государственного дохода; заведование ими центральное правительство не должно брать в свои руки, но и не должно предоставлять его отдельным лицам, которые по обширности предприятия скоро превратились бы в монополистов; самое лучшее — сдавать их в распоряжение особых общественных комиссионеров, доверенных, действующих под контролем местных властей. Затем Смит подвергает резкой критике деятельность современных ему торговых компаний, пользовавшихся громадными привилегиями и монополиями. Но наибольший интерес для нас представляют его рассуждения о народном образовании. Высшее и среднее образование, по мнению Смита, правильнее и полезнее всего было бы предоставить на усмотрение заинтересованных лиц, которые на свои средства должны содержать желательные для них заведения. Соревнование и здесь принесло бы свои благодетельные плоды. Он находит, что с тех пор, как училища и университеты стали содержаться за общественный счет, не только понизилась деятельность и старательность профессоров, но общество лишилось возможности иметь хороших частных учителей. “Устройство университетов и коллегий, — говорит он,— основано не на пользе слушателей, а на выгодах, или, вернее, неудобствах преподавателей. Оно имеет целью поддержать власть преподавателей при всех возможных обстоятельствах: как бы они ни держали себя, будут ли они исполнять свои обязанности добросовестно или пренебрегать ими, воспитанники в любом случае обязаны держать себя относительно них таким образом, как будто бы они вели свое преподавание с необыкновенными дарованиями и с полною добросовестностью. Устройство это предполагает со стороны преподавателей всевозможное благоразумие и беспримерную добродетель, а со стороны слушателей — крайнюю нерадивость и совершенное безрассудство. А между тем, я полагаю, не было примера, чтобы при добросовестном исполнении профессорами своих обязанностей студенты оказались нерадивыми. Никогда не может встретиться необходимости в понудительном посещении лекций, которые заслуживают внимания, как это подтверждается всюду, где лекции читаются хорошо”. Университеты, замечает Смит в другом месте, не только не идут вперед умственного движения, но они не спешат воспользоваться даже уже сделанными открытиями. “Многие из этих ученых корпораций предпочитали оставаться на вечное время как бы святилищами, в которых находили защиту и покровительство опровергнутые теории и устарелые предрассудки, изгнанные из всех закоулков мира”. Свою жестокую критику университетской системы, господствовавшей в Англии во второй половине XVIII века, Смит заканчивает следующими словами: “Если бы не существовало общественных заведений для образования, то не преподавалось бы ни одной науки, не принималось бы ни одной системы или курса воспитания, на которые не имелось бы требования в обществе, то есть которые не обусловливались бы необходимостью, полезностью или удобствами для данного времени. Частный преподаватель вовсе не нашел бы выгодным для себя при изучении какой-нибудь полезной науки ни руководствоваться устарелою и всеми признанною негодной системою, ни преподавать такие науки, которые принимаются вообще за сброд софизмов и пустой болтовни, бесполезной, педантичной. Подобные системы и подобные науки могут существовать только в заведениях, благосостояние и доход которых почти не зависят от их репутации и нисколько не зависят от того, как они исполняют свои обязанности. Если бы не существовало общественных заведений для воспитания, то молодые люди, окончившие самый полный курс учения, какой только возможен при настоящем состоянии общества, и окончившие его с полным успехом, не оказывались бы решительными невеждами во всем, что составляет предмет разговоров в обществе порядочных людей”. Иначе Смит смотрит на низшее народное образование. Разделение труда притупляет умственные способности работника. “Человек, вся жизнь которого проходит в исполнении небольшого числа простых приемов, результат которых тоже всегда, или почти всегда, одинаков, не может ни развивать своего рассудка, ни изощрять своего воображения на поиски средств устранить затруднения, которых вовсе не представляется; поэтому он, естественно, теряет привычку развивать или изощрять эти способности и доходит до такой степени тупости и невежества, какая только возможна для человеческой природы... Человек становится неспособным испытывать какое бы то ни было благородное, великодушное или нежное ощущение и, стало быть, слагать хоть сколько-нибудь истинное понятие о большей части самых обыденных явлений частной жизни. Что же касается великих интересов и великих дел своей страны, то он решительно не способен судить о них...” Как ни плачевно такое состояние, но к нему неизбежно приходит масса простого народа во всяком культурном обществе, если правительство не позаботится о предупреждении этого зла. Здесь невмешательство было бы большой ошибкой. У простого народа нет ни средств, ни досуга позаботиться о воспитании своих детей, нет, быть может, даже желания вследствие отупляющего влияния однообразного, беспрерывного труда. Поэтому государство должно прийти на помощь ему не только в силу частных интересов всей этой массы, но в силу своих собственных интересов. “Чем более будут развиты, — говорит Смит, —низшие классы народа, тем труднее они поддадутся обольщениям суеверия и фанатизма, составляющих между невежественными народами постоянный источник самых ужасных беспорядков. Сверх того, образованный и рассудительный народ лучше ведет себя и более склонен к порядку, чем народ невежественный и отупевший. Между первым в каждом человеке сильнее развиты чувства собственного достоинства и сознание того, как должны обращаться с ним законные власти; поэтому он более расположен и к уважению их”. Чтение, письмо, счет — вот те первоначальные познания, приобретение которых может быть сделано даже обязательным. Государство должно устроить “в каждом приходе или околотке небольшую школу, в которой дети могли бы обучаться за такую умеренную плату, какую мог бы дать простой работник”, поощрять стремление к образованию выдачею маленьких наград и установить испытание для всех, желающих получить звание цехового мастера или дозволение производить какой-нибудь торг или промысел. Как далек Смит в этих своих предложениях от экономистов, проповедующих laissez faire и считающих его своим духовным отцом!

    Источниками для покрытия государственных расходов служат, во-первых, доходы с имуществ, принадлежащих государству, и, во-вторых, налоги; в крайних случаях государство прибегает еще к займам, которые, предполагается, должны быть покрыты доходами из двух указанных источников. Рассмотрению этих вопросов Смит посвящает всю остальную часть своей пятой, и последней, книги. По отношению к системе налогов он устанавливает четыре основных закона, получивших с тех пор всеобщее признание. Первый закон: подданные всякого государства обязаны принимать участие в поддержании правительства, каждый по мере своих средств, то есть в размере получаемых им доходов. Второй закон: уплачиваемый каждым налог должен быть точно определен, то есть должно быть точно установлено время уплаты, способы взимания и величина налога. Третий закон: время и способы взыскания налога определяются удобствами плательщиков. Четвертый закон: налог должен взиматься таким образом, чтобы он извлекал из народа как можно менее денег сверх того, что поступает в государственное казначейство, и в то же самое время, чтобы собранные деньги оставались возможно малое время в руках сборщиков”.

    Руководствуясь этими четырьмя законами, Смит рассматривает разные налоги, существовавшие в его время как в Англии, так и в других странах. Многие из высказываемых им при этом мыслей по поводу того или другого налога были усвоены впоследствии государственными деятелями и осуществлены на практике.


    ГЛАВА. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

    Отсутствие систематичности в “Исследованиях о богатстве народов”. Конкретный и реальный характер их. Успех в среде общественных деятелей. Индивидуализм Смита. Его космополитизм. Значение “Исследований о богатстве народов” в отрицательном и положительном отношениях. Высказывания Ингрэма, Бокля, Бэджгота, Тойнби, Роджерса, Каутца и Чупрова.

    Кто берется за чтение “Исследований о богатстве народов” с целью познакомиться лишь с политико-экономическою теориею из первых рук, тот вынесет из него несколько неясное и неудовлетворительное впечатление. Книга покажется ему чрезвычайно растянутой, лишенной единства системы, переполненной рассуждениями, не имеющими прямого отношения к основным вопросам политической экономии. Читатель убеждается, что это вовсе не трактат по теории политической экономии, а сочинение, правда превосходнейшее, по основным вопросам политической экономии в связи с экономической политикой. Преходящие вопросы времени тесно переплетаются в нем с более постоянными вопросами научной теории. И читатель живо представляет себе мыслителя, который пишет свою книгу среди стремительных течений новой жизни, уже еле сдерживаемых старыми преградами, пишет ее с явным умыслом опрокинуть эти преграды и потому предназначает ее не в назидание отвлеченным кабинетным теоретикам, а для руководства людям практики, общественным деятелям. Мы знаем, что Смит начертил себе обширнейшую схему теоретических работ, но из них одна только была выполнена надлежащим образом и приобрела мировое значение — именно та, в которой он подошел ближе всего к действительной жизни и больше всего успел проникнуться ее интересами. Итак, Смит не ставит резкой грани между политической экономией и экономической политикой. В этом отношении его труд резко отличается от многих позднейших трактатов по политической экономии. Имея постоянно в виду вопросы и задачи своего времени, Смит, естественно, придал своей работе в высшей степени конкретный и реальный характер. Его необычайная способность разъяснять мысли примерами нашла себе должное применение. Уже современники Смита признали громадное значение его “Исследований” для разрешения текущих вопросов жизни. Так, Питт, два года спустя после смерти Смита, говорил в палате общин, что он сомневается, чтобы простой и очевидный принцип накопления капитала “был когда-либо так полно развит и так научно объяснен, как в трудах одного автора, нашего современника, которого, к сожалению, нет уже в живых. Я подразумеваю, — говорит Питт, — автора известного трактата о богатстве народов; благодаря его обширным познаниям по всяким частным и философским предметам мы найдем в трудах его, я верю, самое лучшее решение каждого вопроса, находящегося в связи с историей торговли или с системами политической экономии”. Таким образом, вскоре после смерти Смита его “Исследования” становятся настольной книгой выдающихся государственных деятелей. “Учение Адама Смита, — говорит Бокль, — очень скоро проникло в палату общин и, принятое некоторыми ее вождями, было выслушано с удивлением большинством, мнениями которого обыкновенно руководит мудрость отцов и которое не верит, чтобы можно было открыть что-либо неизвестное древним. Но такие люди тщетно сопротивляются натиску развивающегося знания”. Истина свое берет. Великие открытия Смита “год от году прокладывали себе дорогу все дальше и дальше, постоянно двигаясь вперед, никогда не отступая назад. Сначала от большинства отстало несколько умных людей; потом большинство обратилось в меньшинство, а наконец и меньшинство стало распадаться”.

    По своему миросозерцанию Смит был индивидуалистом. Он без всяких “но” и “если” ставил на первом месте личность. Общество существует для человека, а не человек для общества. Из свободной деятельности отдельных людей создается наилучший общественный распорядок. Мотивом в экономической деятельности человека служит личная выгода; каждый старается действовать с наибольшей выгодой для себя, при наименьших пожертвованиях, и такой образ действия соответствует истинным интересам общества. Деятельность эта выражается в труде. На труде Смит и строит всю свою индивидуалистическую систему политической экономии. Труд и индивидуализм неразрывно связаны. Отымите у труда его внутренний импульс, лишите его индивидуальной окраски, и вы обратите его в каторгу, в подневольную, рабскую работу. Отсюда вытекает необходимость свободы, которая должна быть предоставлена индивидуальной деятельности, или труду как выражению этой индивидуальной деятельности в современных культурных обществах. Вокруг себя Смит наблюдал как раз нечто противоположное. Деятельность и труд были скованы тысячью различных цепей в угоду разным кастовым, сословным, групповым и даже единоличным интересам, прикрываемым по обыкновению соображениями общественной пользы. Естественно, Смит увидел, что вся задача его сводится к тому, чтобы разорвать эти цепи и освободить деятельность. Изолгавшемуся меркантилизму он противопоставил свой искренний “спрос и предложение”. Поэтому-то он говорит не о вмешательстве, которого было чересчур много, и притом совершенно некстати, а о невмешательстве. Но он не пошел за физиократами и не принял в руководство формулу “Laissez faire, laissez passer”. Он прекрасно понимал, что свобода индивидуальной деятельности требует в иных случаях вмешательства, так как иначе получается не свобода деятельности, а свобода насилия. Он понял совершенно правильно свою задачу. Закон “спроса и предложения” естественно является верховным началом в обществе людей, которые на первом плане ставят интересы материальные. Смит строил свои теории не для самоуслаждения и не для развлечения праздных умов, наконец, не из-за интересов науки для науки. Ему предстояло совершить великое дело. Ему некогда было развивать всесторонне свою теорию и доводить ее до мельчайшей отделки. Он останавливается только на выводах, которые необходимы для него в данную пору, для данного дела, предоставляя последующим мыслителям развивать и совершенствовать теорию, если она окажется истинной. И он совершил свое дело, — цепи распались. Выводы оказались правильными. Теория превосходно выдержала испытание. Сам ход вещей был за Смита. В самом деле, вскоре после выхода “Исследований” совершилась промышленная революция. Она опрокидывала все преграды, стоявшие на пути свободной индивидуальной деятельности, и государственным деятелям ничего не оставалось, как только поспешно убирать их. Новые порядки породили, однако, и новые явления. Некоторых из них Смит по-видимому вовсе не предвидел. А между тем это оказались весьма плачевные явления. Сначала под видом пауперизма, а затем рабочего или социального вопроса они обратили на себя всеобщее внимание в Западной Европе и приняли угрожающее положение. Как бы отнесся к ним Смит, не изменяя своим основным принципам, сумел ли бы он разрешить так называемый социальный вопрос на почве индивидуализма, бесполезно гадать. Но те, кто считает себя и кого считают обыкновенно за прямых продолжателей и последователей его, не сумели справиться с такой задачей. Впадая чем дальше тем больше в отвлеченное теоретизирование, они уклонялись все более и более от действительности и исполненное некогда жизненной правды учение своего первоучителя обратили в буржуазное доктринерство. Однако еще вопрос, признал ли бы сам Смит этих господ своими преемниками. “Сильное убеждение в сравнительной свободе Смита от ложных тенденций Рикардо и его последователей, — говорит Ингрэм, — навело на мысль новейших экономистов обратиться вновь к Смиту и уже от него вести всю последовательную нить экономического изучения”. В связи с индивидуализмом Смита находится и его космополитизм. Отвергая всякие стеснения для индивидуальной деятельности внутри общества, он отвергал их также и в международных связях. Промышленности и торговле нет дела до национальных особенностей; с развитием их разрушаются перегородки, разделяющие человечество, и все народы мало-помалу превращаются в одну человеческую семью. Так идут дела, если промышленность и торговля не насилуются в угоду каким-либо ложным теориям и частным интересам. Но меркантильная система была именно таким насилием. Поэтому она порождала не согласие и мир между народами, а вражду и войну. И здесь Смиту пришлось разрушать, а не создавать. Он не задавался целью доказать, каким образом на основе экономического космополитизма возникнет истинное братство народов. По обстоятельствам места и времени ему нужно было доказать, что промышленный и торговый космополитизм выгоднее меркантильного национализма. Он доказал. Жизнь и в этом случае подтвердила справедливость его мысли.

    С какой бы стороны мы ни подошли к воззрениям великого экономиста, мы видим, что характернейшую особенность их составляют анализ, критика, опровержение. Он устанавливает известные положения; но пользуется ими главным образом лишь для того, чтобы отвергнуть существовавшие заблуждения и на место всех их поставить свободу. Таким образом, отрицательная философия прошлого века наложила на его воззрения свою неизгладимую печать.

    Прошло больше ста лет со времени появления “Исследований о богатстве народов”. Великие перемены совершились в жизни европейских народов. Миновала пора критики и разрушительной работы, столь характерной для XVIII века. Настало время творчества, положительной, созидательной работы, в стремлениях к которой мечется наш тревожный XIX век. По крайней мере, так обстоят дела в передовых европейских странах. Критика и разрушительные работы расчистили почву и укрепили свободу. Свобода — необходимое условие для какого бы то ни было благородного дела. Но необходимо делать это благородное дело; иначе нива свободы может зарасти чертополохом. Мы имеем немало свидетельств тому. Однако мыслители XVIII века, по-видимому, не думали так. Они верили, что люди, предоставленные своим естественным или, еще уже, материальным влечениям, устроят наилучшим образом свою жизнь. Веру эту разделял с ними и Смит. При этом, занявшись изучением экономических явлений, он обратил исключительное внимание на материальные интересы и стремления людей. Он постарался даже забыть свою теорию симпатии и обширнейшую сферу явлений общественных подчинил одному — началу личного материального расчета. Действительность показала, что нива свободы, возделанная по указаниям личного материального расчета, сильно поросла чертополохом. Политическая экономия будущего не может быть построена на столь узком начале. Она примет во внимание все мотивы, которыми руководятся люди в своих экономических, материальных отношениях, и на таком широком основании воздвигнет новое, прочное здание.

    Значит ли это, что труд Смита в положительном смысле не имеет никакого значения? Вовсе нет. Во-первых, “Исследования о богатстве народов” навсегда останутся образцом замечательно обстоятельной, точной, исчерпывающей (в заранее указанных автором пределах) разработки целого ряда общественных вопросов, а благодаря прекрасному, простому, ясному языку, что так редко встречается в сочинениях по политической экономии, этот труд Смита, вероятно, долго еще будет считаться классическим произведением, изучение которого будет обязательным для всякого интересующегося экономическими вопросами. Во-вторых, Смитовы “Исследования” заключают в себе немало ценных элементов для построения новой системы политической экономии, соответствующей современным требованиям жизни и науки. “В своей специальной области, — говорит Ингрэм, — он не только разоблачил множество ошибок и предрассудков и очистил место для истины, но оставил нам навсегда рациональный анализ экономических фактов и идей, мудрые практические указания и светлые замечания всякого рода, которыми его труд так изобилует”.

    Ввиду того, что книга Смита читается и будет читаться еще многими поколениями просто как назидательное чтение, считаем не лишним привести здесь, в заключение нашего очерка, мнения о ней некоторых выдающихся писателей и ученых.

    Бокль, как известно, чрезвычайно превозносит эту книгу и придает ей непомерно большое значение. “Об Адаме Смите, — говорит он, — можно сказать, не ожидая встретить противоречия, что этот одинокий шотландец изданием одной книги более способствовал благосостоянию рода человеческого, чем соединенное искусство всех государственных людей и законодателей, о которых история сохранила достоверные известия”. В другом месте он говорит: “Богатство народов” — важнейшая из когда-либо написанных книг, как по массе самобытных мыслей, которые она содержит, так и по практическому ее влиянию... Она представляет ширину взгляда, которая должна показаться смешной людям, неспособным постигнуть ее”. “Никогда один человек не делал столь великого шага в таком важном предмете и ни одно из дошедших до нас сочинений не содержит такого множества оригинальных воззрений, которые были новы в свое время и подтвердились всем последующим опытом”.

    По мнению Беджгота, никакой продукт философского мышления, за исключением, может быть, некоторых богословских систем, которые не могут идти и в сравнение, не оказал тысячной доли того влияния, какое было произведено “Богатством народов”.

    “Он был, — говорит Тойнби о Смите, — первый великий писатель в данной области; он перенес политическую экономию с рынков и биржи в кабинет ученого; но ему приходилось ощупью отыскивать свой путь, и мы не должны рассчитывать встретить в его книге строгую систему и точные определения. Язык этой книги — пробный язык. Иногда Смит делает различия, о которых он затем забывает, как это неизбежно и должно было быть, прежде чем не установилась терминология политической экономии путем бесконечной полемики. Смит вовсе не обладал такой силой отвлеченного мышления, как Рикардо. Его талант заключается в обширности и проницательности наблюдений, в удивительной способности освещать развиваемую мысль. Мы изучаем Смита, так как в его лице, как в лице Платона, мы приходим в соприкосновение с великим оригинальным умом, который учит нас, как следует мыслить и действовать. Оригинальные люди всегда бывают несколько беспорядочны, так как они ощупью отыскивают свой путь”.

    “Каково бы ни было дальнейшее развитие политической экономии, — говорит Роджерс, — нельзя сомневаться, что последующие поколения экономических реформаторов всегда будут относиться с почетом к шотландскому профессору как к самому знаменитому человеку среди них”.

    По мнению Каутца, написавшего известную историю политической экономии, “Богатство народов” представляет одно из тех немногих могучих созданий человеческого ума, которые, являясь лишь один раз в течение столетий, воплощают в себе духовное богатство целых поколений и служат путеводным столбом в ходе развития человечества”.

    “Через весь труд Смита, — говорит профессор Чупров, — проходит страстная любовь к свободе и ненависть ко всяким стеснениям, которые под разными предлогами налагаются на человека человеком. Он снабдил замечательными по ясности и несокрушимыми по силе аргументами ту оппозицию против государственной опеки и произвола, которая жила в душе каждого человека XVIII столетия... Смит считал главною своею миссией критику существовавшей до него правительственной системы. Но великую заслугу его составляет то, что он не ограничился одной работой разрушения старого обветшалого здания, а положил прочный фундамент для новой созидательной работы в области мысли и жизни”.

    Таким образом, никто, по-видимому, не станет оспаривать, что “Исследования о богатстве народов” составляют действительное богатство народов.


    ИСТОЧНИКИ

    1. Адам Смит. Исследования о природе и причинах богатства народов. Пер. Бибикова.

    2. Адам Смит. Теория нравственных чувств. Пер. Бибикова.

    3. Adam Smith. Essays philosophical and literary.

    4. Haldane. Life of Adam Smith.

    5. Walter Bagehot. Adam Smith, as a person.

    6. J. E. Thorold Rogers. Historical Gleanings, a series of sketches.

    7. Джон Ингрэм. История политической экономии.

    8. А. Чупров. История политической экономии.

    9. И. Янжул. Английская свободная торговля.

    10. Blanqui. Histoire de l'Economie politique.

    11. Arnold Toynbee. Lectures on the Industrial Revolution in England.

    12. J. E. Thorold Rogers. The Economic Interpretation of History.

    13. Sidgwick. Outlines of the History of Ethics.

    14. Г. Т. Бокль. История цивилизации в Англии.


    По материалам биографического очерка В. И. Яковенко


    Каталог-Молдова - Ranker, Statistics




    Карта сайтаКонтакты
    Все права на материалы, находящиеся на сайте "Prioslav.ru", охраняются в соответствии с законодательством РФ. При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на "Prioslav.ru" обязательна.
    Работает на Amiro CMS - Free