Мироздание, семья и сам человек - это различные формы целого. Целое состоит из половинок.

Сами половинки - противоположны друг другу, симметричны и находятся в зависимости. В рамках общего целого.

Гармония в человеке наступает, когда духовные и материальные ценности уравновешиваются.

Роль России в мире Геополитика России Роль России в мире


  
  
 

  •   Карта сайта





  •  

    Биография и идеи Джона Локка

    ГЛАВА

    Леди Мешем. Переписка ее с Лейбницем о взглядах Локка. Локк и Ньютон. Последние годы жизни Локка. Кончина Локка.  Эпитафия. Каст о характере Локка. Переписка и дневники Локка. Происхождение его “Опыта”.  Предисловие к 6-му изданию “Опыта”.

    Мы приближаемся к последним годам жизни Локка. Этого философа нельзя причислить к мученикам науки и убеждений, если под именем мучений разуметь смертную казнь и такие страдания, от которых, как говорится, волос становится дыбом. Однако из того, что сказали мы здесь, нетрудно понять, как много выпало на долю Локка страданий в жизни. Внешние условия долго лишали его возможности приносить пользу людям в тех размерах, в которых это было ему желательно. Разумеется, многое зависело от него самого. Он не способен был добиваться этой возможности хитростью и насилием. Мы видели, что Локк только в крайнем случае укрывался от бурь житейских, но из оборонительного положения никогда не переходил в наступательное.

    Занятия естественными науками и философией, бесспорно, доставляли ему удовольствие, но он видел в них не цель, а средство быть полезным своим близким.

    Это обстоятельство имело на него большое влияние. Он больше нуждался в дружбе, чем гении, одаренные в высшей степени творческой силой, и меньше их верил в свою непогрешимость. Но зато он лишен был того вдохновения; которое так скрашивает жизнь. Чем старше и болезненнее становился Локк, тем более он нуждался в заботах и попечении людей, с которыми жил. Леди Мешем вполне заменила ему дочь, и ей, бесспорно, принадлежит видное место в биографии философа.

    Дочь Кудворта получила самое строгое религиозное воспитание; оно рано приучило девушку серьезно относиться к жизни и к ее задачам. Любовь к умственному труду пробудилась в ней еще в юности; в те годы, когда другие девушки думали только о развлечениях и нарядах, она изучала философию и внимательно вслушивалась в серьезные разговоры собеседников своего отца. Она была очень хороша собой и отличалась цветущим здоровьем, но в улыбке ее было какое-то недосказанное или, вернее, бессознательное презрение. Она вообще очень гуманно относилась к людям, но ее слишком возмущало все ложное, безнравственное — все, что она так ясно видела своими холодными, проницательными глазами. Идеи Локка пленяли ее ум, и его благочестие внушало ей глубокое уважение. Такие люди, к которым принадлежала леди Мешем, любят в жизни своей очень немногих, но глубоко преданы тем, кого любят. Занимаясь философией, леди Мешем никогда не думала посвятить себя ей всецело и сделаться ученой; она, как и все женщины, вышла замуж, но устроила свой домашний быт согласно своим идеям; в ее доме царствовало строгое благочестие; детей своих она воспитывала в духе Локка; ей посвятил философ последнее издание своих “Мыслей о воспитании”. Жизнь в доме Мешемов вполне соответствовала вкусу и характеру Локка; к тому же он был самым уважаемым членом этой семьи.




    Последние годы его жизни прошли вполне безмятежно. Он не только пожинал заслуженные лавры, но сознавал, что принес большую пользу человечеству, и это сознание было ему дорого и свято; в доме Мешемов все было проникнуто его влиянием, и он мог видеть и оценить все благотворные его последствия.

    В корреспонденции Лейбница мы находим письмо королевы прусской Софии Шарлотты, начинающееся словами: “Я читаю сочинения Локка...”, и письмо Лейбница к леди Мешем, заключающее критику философии Локка. София Шарлотта пришла в восторг от философии Локка, и можно предположить, что Лейбниц по ее желанию завязал переписку с леди Мешем. Дочь Кудворта воспользовалась этим случаем, чтобы послать Лейбницу сочинения своего отца. На письма же его, заключавшие критику воззрений Локка, она ответила строгой критикой взглядов ганноверского философа, которые, оказалось, ей как нельзя лучше были знакомы. Проникнутая взглядами своего друга Локка, она называет мысли Лейбница гипотезами. Лейбниц написал еще два письма леди Мешем в защиту своих собственных воззрений; в одном из этих писем он говорит: “Вы правы: я ставлю гипотезы, но они подтверждаются опытом”. Эта переписка Лейбница с леди Мешем относится к 1703 году; Локк в то время был уже настолько слаб, что не мог защищать своих мыслей. Леди Мешем писала Лейбницу у постели своего умирающего друга. Письмо ее содержит в себе многие замечания к философии Лейбница, которые потом были высказаны Гёте.

    Можно предположить, что по своему образованию, уму и строгой нравственности леди Мешем представляла в то время блестящее исключение из англичанок, о которых Маколей говорит следующее: “В последней половине XVII столетия образование женского ума, кажется, было в совершенном пренебрежении. Если девица имела малейшее понятие о литературе, на нее смотрели как на чудо. Благородные, благовоспитанные и умные от природы женщины не могли написать строчки на своем родном языке без таких синтаксических и орфографических ошибок, каких теперь постыдилась бы даже ученица школы для бедных. Королева Мария была прекрасно одарена от природы, страстно любила историю и поэзию и пользовалась у весьма замечательных людей репутацией превосходно образованной женщины. Однако в Гаагской библиотеке есть великолепная английская библия, которая была поднесена Марии во время ее коронации в Вестминстерском аббатстве. На заглавном листе находится следующая собственноручная надпись королевы: “This book was given the king and I, at our crownation. Marie (Сия книга была дана король и я, во время нашей коронации).

    Итак, уровень женского образования был в то время очень низок, и стоять выше этого уровня было опаснее, нежели ниже его. Крайнее невежество и легкомыслие считались в женщине менее неприличными, нежели легчайший оттенок педантства.

    Письма Лейбница к леди Мешем Локк переслал во Францию своему другу Молинё.

    Сам же он говорит о них немного. Из письма Локка к Коллинзу видно, что Лейбниц до того времени был ему известен только как математик, и он относился не особенно дружелюбно к этому ганноверскому математику— вероятно, под влиянием Ньютона, с которым близко сошелся по возвращении яз Голландии. Локк очень деятельно переписывался с Ньютоном во время своего отсутствия в Лондоне. Ньютон тогда был психически нездоров, но нельзя сказать, чтобы все письма его к Локку носили отпечаток безусловного помешательства,— некоторые из них отличаются только большою нервностью. В одном из писем Ньютон извиняется перед Локком за то, что несправедливо заподозрил его в желании обидеть. В этом письме выражается глубокое душевное страдание, которое производит удручающее впечатление. Но в числе подобных писем мы находим одно, в котором Ньютон ясно излагает математическое доказательство законов Кеплера, отличное от находящегося в его “Началах”.

    Письма Локка к Ньютону напоминают отношения врача к больному; они проникнуты мужественным состраданием, которое выражается в спокойном осторожном опровержении сумасбродных мыслей омраченного гения.

    В доме Мешема Локк подружился с французом Костом, о котором мы уже упоминали и который провел семь лет в доме рыцаря Мешема. Он имел полную возможность как нельзя лучше изучить характер Локка и хорошо знал все обстоятельства последних лет жизни философа.

    Кост говорит, что Локк в это время очень деятельно занимался изданием своего “Опыта” и других сочинений. “Опыт” выдержал шесть изданий при жизни Локка. Философ тратил также много времени на переписку с друзьями, которых у него было так много в Англии, Голландии и Франции. Лондонские знакомые нередко навещали его в доме Мешема, и чаще всех — его бывший ученик, философ Шефтсбери. Свои досуги Локк проводил в занятиях садоводством; он копал грядки в саду, сажал и сеял, насколько позволяли ему его слабые силы. Незадолго до своей смерти Локк сидел в саду вместе с Костом. Солнце сильно пекло, и это доставляло большое удовольствие Локку. Он поворачивался то той, то другой стороной к солнцу.

    В это время по какому-то поводу Кост заговорил о Горации и припоминал следующие слова поэта, относящиеся к нему самому: “Лучи солнца действуют успокоительно на того, кто, как я, отличается горячим темпераментом”. Локк заметил, что если ему позволительно проводить параллель между ним и Горацием, то он сравнил бы себя с поэтом в этом отношении. В этих словах Локк проявил свою обычную скромность. Горация же он ставил очень высоко и считал его самым замечательным человеком времен Августа, потому что только Гораций сумел остаться чуждым тщеславия и корыстолюбия и мог умерять свои желания. Локк говорил: “Я уважаю Горация за то, что он, состоя в дружбе с самыми влиятельными людьми, никогда и ни в чем от них не зависел”.

    Когда Локк умер, Кост находился в Англии. В своем письме к Леклерку, издателю “Nouvelles de la Republique des lettres”, он так описывает его последние дни и минуты: “Около пяти часов вечера (27 октября 1704 года) у Локка появилась испарина вместе с такою слабостью, что можно было опасаться за его жизнь; Локку и самому это опасение приходило в голову; он просил не забыть его на вечерней молитве. Леди Метем спросила, не желает ли он, чтобы в этот день все вместе молились вечером в его комнате. Локк отвечал, что это было бы ему очень приятно, если бы никому не наделало хлопот. После молитвы он сделал несколько распоряжений на случай своей смерти, сохраняя большое присутствие духа, и долго говорил о благости Божией. Локк благодарил Бога главным образом за то, что ощущал его в душе своей. Он советовал окружающим как можно ревностнее исполнять свои человеческие обязанности. За несколько дней перед тем философ писал своему бывшему ученику и другу Коллинзу, что находит утешение только в воспоминании о тех добрых делах, которые сделал он в жизни. Спокойную совесть и веру в будущую жизнь Локк считал единственными условиями счастия.

    Локк как нельзя более любил своих близких. В последний год своей жизни он почти лишился слуха; это было для него величайшим несчастьем. Философ в отчаянии писал одному из своих друзей, что согласился бы лучше ослепнуть, чем оглохнуть, так как глухота мешает ему беседовать с людьми”.

    Накануне своей смерти Локк сказал леди Мешем: “Я убежден в том, что земная жизнь есть только приготовление к лучшей жизни. Я немало-таки пожил на свете и, благодарю Бога, был счастлив, но все же на эту жизнь смотрю как на нечто само по себе суетное и пустое”. К ночи ему сделалось значительно хуже; на другой день утром его посадили в кресло и перенесли в рабочий кабинет. Отдохнув немного, он велел себя одеть и попросил леди Мешем, читавшую про себя псалмы, читать их вслух; она тотчас исполнила его желание, и он внимательно слушал ее чтение до самой своей кончины. Локк умер 28 октября 1704 года, на 73-м году жизни. Друзья похоронили философа неподалеку от его последнего жилища и памятник его украсили следующей эпитафией, написанной по-латински:

    “Остановись, прохожий! Здесь лежит Джон Локк. Если ты спросишь, что это был за человек, этот памятник ответит тебе: Локк был человек, умевший довольствоваться немногим. Он воспитан был наукой и зашел так далеко, что мог служить только одной истине. Ты убедишься в этом, изучая его сочинения; из них ты узнаешь о нем более, чем из хвалебных речей. Его добродетели спорили с его скромностью, и он не решился бы поставить себя за образец тебе: его недостатки погребены вместе с ним”.

    Эта эпитафия, по всей вероятности, написана леди Мешем. В приведенном нами письме Коста к Леклерку мы находим также несколько страниц, относящихся к выяснению характера Локка, которыми мы также воспользуемся здесь. Кост набросал об этом несколько страниц в двух письмах.

    “Вы слышали,— пишет Кост,— о смерти знаменитого Локка. Смерть есть наш общий удел! Локка же оплакивают все добрые люди, все искренние служители истины, знавшие характер этого философа. Действия его главным образом были направлены ко благу человечества. И я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь другой из его современников глубже сознавал свое благородное назначение и выполнил его с большим совершенством. Любовь к истине проявлялась во всех его поступках. Он искренне говорил, что истина была всегда ему дороже его собственных взглядов и мнений; этим обусловливалось его кроткое, терпеливое отношение к критике тех и других”. Такое отношение к истине, по мнению Коста, принесло не менее пользы, чем блестящий гений Локка.

    Обладая знанием света и условий жизни, Локк отличался большой осторожностью, никогда не переходившей в трусливость. Он представлял к услугам каждого свою житейскую мудрость, свою опытность и свое знание, и, сверх того, сам служил для всех поучительным примером.

    Локк всегда был готов войти в положение другого и дать хороший совет. Однако он в конце концов пришел к убеждению, что хорошие советы мало способствуют развитию в людях осмотрительности. И с каждым годом философ становился в этом отношении все сдержаннее. “Я часто слышал от Локка,— говорит Кост,— что когда он впервые узнал мнение о бесполезности советов, то оно в высшей степени его поразило, но впоследствии опыт убедил его в этой несомненной истине”. Разумеется, под именем подобных советов Локк принимал, главным образом, непрошеные наставления. Несмотря на такое убеждение, Локк часто не мог ему следовать; участие к людям заставляло его вмешиваться в их дела; природная доброта брала верх над сдержанностью. Он останавливал, поучал, предостерегал, убеждал, воодушевлял и укреплял людей в добрых намерениях. Если же кто-нибудь искренне желал его совета, философ, конечно, удваивал свое усердие, и никому в этом случае не приходилось раскаиваться.

    Он отличался чрезвычайной живостью ума и темперамента; увлекающийся характер и горячее искреннее отношение к людям не позволяли ему стоять в стороне от жизни.

    Локк любил мысли, заключающие в себе что-нибудь полезное для. людей, и ум его был занят такими идеями; он любил развивать свои воззрения в беседах с друзьями. Большую часть времени философ отдавал серьезным и важным занятиям, а меньшую посвящал самым разнообразным благородным удовольствиям, предпочитая общество образованных и остроумных людей.

    Многосторонняя жизнь и путешествия обогатили память Локка множеством интересных фактов и эпизодов. Локк обладал особенным искусством рассказывать занимательно и живо. Его шутки и остроты всегда отличались незлобивостью и тонкостью. Никто лучше Локка не мог понять и оценить внешние условия и приноровиться к ним. Эта гибкость особенно проявлялась в его контактах с людьми других профессий: с садовником он толковал о садоводстве, с ювелиром о драгоценных камнях; с химиками — о химии, и т.д. Вследствие такой способности он нравился решительно всем, особенно тем, кто мог говорить только о своей специальности. Во-первых, таких людей восхищало внимание Локка к этой последней, во-вторых, они были довольны, чувствуя в своей области превосходство перед великим человеком. Доставляя это двойное удовольствие другим, Локк извлекал для себя пользу из таких разговоров со специалистами. Изучение различных явлений жизни он считал источником своей мудрости, говоря, что действительность дает в этом отношении больше, чем различные философские гипотезы. Кост рассказывает, что ему часто представлялась возможность наблюдать, как Локк, разговаривая с артистами и ремесленниками, обогащал их новыми взглядами на их искусство или ремесло, открывая им новые, неведомые тайны того и другого.

    Во внешности Локка не было ничего, что обыкновенно приписывают философу; он держал себя и одевался как все.

    Только грубость Локк не мог терпеливо выносить. Он всегда был верен своему слову и отличался большою осмотрительностью в выражении своих мнений о людях. Слабое здоровье не мешало ему быть деятельным и упорным в труде. Локк страстно любил природу и общество детей; он с большим интересом разговаривал с последними.

    Соблюдая строгую диету и принимая всевозможные предосторожности против болезни, философ никогда не доставлял хлопот окружающим. Он пил только воду и считал это верным средством продлить жизнь.

    Локк не любил писателей, употреблявших весь свой талант на разрушение каких-нибудь воззрений; он говорил о таких: “Им не нравится то, что есть; в существующем они находят только ошибки и с удовольствием его уничтожают; попробовали бы лучше заменить старое чем-нибудь новым”.

    Локк советовал всем имеющим привычку размышлять о чем-нибудь записывать всякую новую мысль как можно скорее; это, по его мнению, облегчает возможность установить связь между собственными отдельными мыслями; Локк считал, что ум человеческий не в силах сохранить в памяти все промежуточные звенья длинного ряда выводов и потому в нем необходимо должны являться пробелы, препятствующие ясности окончательного вывода. Этим, по его мнению, объясняется, что часто взгляды, восхищающие нас, теряют свое очарование и кажутся нам несостоятельными после того, как мы рассмотрим внимательно все положения, на которых они основаны.

    Локк считал также необходимым сообщать для проверки свои мысли друзьям, прежде чем отдавать их на суд публики. Он не мог понять, как можно упустить из виду, что рассудок человеческий слаб, подвержен ошибкам и заблуждениям. Никто лучше Локка не умел также располагать своим временем.

    Он чрезвычайно любил порядок и во всех своих делах, больших и малых, отличался крайней точностью. К нему более чем к кому-нибудь другому относятся слова: он одинаково был способен к великим и малым делам.

    Переходя от жизни Локка к его философской деятельности, мы остановимся на его манере писать и на отношении к своим собственным трудам.

    После Локка осталась большая переписка, дневники его путешествий и первоначальные наброски его мыслей. Письма его, как и дневники, отличаются удивительной объективностью. Из тех и других мы очень немного можем узнать о внутренней жизни Локка, но они ценны в двух отношениях: во-первых, как собрание самых разносторонних наблюдений и остроумных, проницательных замечаний, а во-вторых,— как закулисная сторона, или изнанка умственной деятельности Локка. Из них мы узнаем, как и при каких условиях зарождались его мысли, в какой форме они выражены были им вначале. Локк так аккуратно записывал свои мысли и так бережно хранил все свои рукописи, что мы можем проследить всю историю создания его трудов. Это был бы большой труд, но вполне возможный. И в этой возможности заключается особенность Локка. Обыкновенно мы не имеем возможности восстановить тот путь, каким великий мыслитель приходит к открытию истины.

    Само собой разумеется, мы не можем здесь предпринять такого исследования деятельности Локка. Мы укажем только на обстоятельство возникновения его капитального труда, известного под названием “Опыт исследования человеческого разума”.

    Происхождение этой книги представляет нечто характерное. Локк передает его следующим образом: “Однажды у меня собралось небольшое общество, пять-шесть человек; зашел разговор о предметах, не имеющих ничего общего с содержанием книги. Наблюдая за развитием разговора и ходом мыслей, я заметил, что затруднения в выводах представлялись со всех сторон, и старался уяснить себе причину этого, причем нашел, что она кроется в недостаточном знакомстве с самими свойствами нашей познавательной способности. Я тотчас же сообщил эту мысль своим друзьям; они нашли ее справедливой и пожелали ей дальнейшего развития. Я тут же передал им, что в данную минуту думал об этом предмете, и возбудил в них большой интерес; они убедили меня заняться исследованием законов нашего мышления. Итак, настоящий труд своим началом обязан случаю, а продолжением — просьбе нескольких друзей. Я отдавался ему урывками, писал, когда было время, не соблюдая строгой последовательности, смотря по обстоятельствам и своему настроению. Мое расстроенное здоровье привело меня в тихое уединенное пристанище, и там мне удалось привести в порядок свой труд. Но все же на нем лежит отпечаток неправильной работы; о многом сказано слишком кратко, многое же растянуто. Замечая все это, я не могу решиться переделать всю книгу; не знаю, что служит помехой этому — лень или другие занятия”.

    Локк, как и Аристотель, не любил тратить много времени на отделку своих сочинений.

    В предисловии к пятому изданию “Опыта” Локк говорит:

    “Любезный читатель! Я отдаю в твои руки свой труд, который служил мне развлечением в часы досуга и утешением в тяжелые минуты.

    Поиск истины есть своего рода охота, где уже сам процесс преследования доставляет наслаждение.

    Разум, подобно глазу, рассматривает предметы со своей точки зрения; то, что он видит, должно доставлять ему удовольствие, а то, что от него сокрыто, не может его печалить. Если человек живет собственным умом, а не собирает как милостыню чужие мысли, то он постоянно испытывает наслаждение в поиске истины, и чем больше требуется труда, тем большие радости выпадают на его долю. Он употребляет на пользу свое время и в том случае, когда не совершает ничего крупного, необыкновенного. Думать самостоятельно по силам каждому, поэтому каждому доступно и наслаждение, сопровождающее самостоятельное мышление.

    Мой труд не заключает в себе положений, в которых я не вполне убежден, но я тоже могу заблуждаться.

    Я предназначаю свою книгу не для людей уже вполне знакомых с предметом, а для тех, кому следует еще поучиться”.

    ГЛАВА

    Локк как философ. Главные положения философии Локка. Отрицание врожденных идей и признание опыта единственным источником нашего знания. “Опыт исследования человеческого разума”. Мнение Локка о законах нравственности и свободе воли. Отношение Локка к религии и вопросам теологии. Материализм как следствие эмпиризма. Особенность английских философов — Бэкона, Гоббса, Локка и Юма.

    Джон Локк — отец не только современного эмпиризма, но и материализма. Его философия теории познавания состоит в развитии двух главных мыслей, из которых первая есть отрицание у человека врожденных идей, а вторая — утверждение, что источником всего нашего знания служит опыт.

    Многие, говорит Локк, придерживаются мнения, что существуют врожденные идеи, возникающие в душе в самый момент ее зарождения; эти идеи она приносит будто бы с собой в мир. Врожденность же идей доказывают тем, что они являются чем-то общим, безусловным для всех без исключения. Если бы последнее и действительно имело место, то общность идей не служила бы доказательством их врожденности. Но мы не видим даже безусловной общности каких бы то ни было идей ни в теории, ни в практике. Мы не найдем ни одного правила нравственности, которое бы существовало у всех народов, во все времена. Дети и идиоты часто не имеют понятия о простейших аксиомах. Все это говорит против врожденности идей. К познанию простейших истин приходим мы рассуждением; но они отнюдь не предшествуют рассуждению. Наше первоначальное знание состоит не из общих положений, а из отдельных впечатлений частного характера. Дитя отличает горькое от сладкого, темное от светлого и так далее. Разум или душа при появлении своем на свет представляют белый лист бумаги, пустое пространство и так далее. После всего этого неизбежен вопрос: откуда же являются у нас идеи? Несомненно, мы получаем их из опыта, которым, таким образом, обусловливается все наше знание и все самые общие его законы. Опыт же наш двоякого происхождения: мы познаем внешний мир или посредством наших органов чувств, или сознанием внутренней деятельности нашей души, то есть рассуждением. Ощущение и рассуждение дают нашему разуму все идеи.

    Локк поставил себе задачей уяснить происхождение идей из этих двух источников. Он различает идеи (представления) простые и сложные. Простыми идеями он называет отражения действительности в нашей душе, как в зеркале. Большею частью простые идеи или представления мы получаем посредством одного какого-нибудь чувства, например, представление о цвете дается нам зрением, представление о твердости — осязанием; но к ним также частью относятся представления, являющиеся результатом деятельности нескольких чувств; таковы идеи протяжения и движения, получаемые при помощи осязания и зрения. В числе простых идей или представлений встречаем мы также обязанные своим происхождением деятельности исключительно рассудка— такова идея воли; наконец, идеи также могут создаваться совместной деятельностью органов чувств и размышления — таковы понятия о силе, единице, последовательности.

    Все эти вместе взятые простейшие идеи составляют азбуку нашего знания. Различные комбинации звуков и слов создают язык; точно так же наш разум, соединяя различными способами идеи между собою, создает сложные идеи.

    Сложные идеи Локк делит на три класса: идеи изменений, идеи сущностей и идеи отношений. Под первыми Локк подразумевает изменение пространства (расстояние, измерение, неизмеримость, поверхность фигуры и т.д.); времени (продолжительность, вечность); процесса мышления (впечатление, восприятие, воспоминание, способность отвлечения и т.д.).

    Главное внимание Локк уделяет понятию сущности. Происхождение этого понятия он объясняет следующим образом: наши чувства и наш ум убеждают нас в существовании известных сочетаний простейших идей, которые чаще всего встречаются. Мы не можем допустить, чтобы эти простейшие идеи соединялись сами собою; мы приписываем это соединение какому-нибудь основанию и называем его сущностью. Сущность есть нечто неизвестное само по себе; мы знаем только ее отдельные свойства. От рассмотрения понятия сущности Локк переходит к идее отношения. Отношение возникает тогда, когда разум сопоставляет между собою две вещи или сравнивает их. Такое сравнение возможно для всех вещей, поэтому трудно перечислить все возможные отношения между предметами. Вследствие этого Локк останавливается на самых главных из них — на понятии тождества и различия и на отношении причины и следствия. Идея причины возникает, когда мы видим, что одно явление неизменно предшествует другому. Вообще же сочетание идей дает нам знание; оно относится к простым и сложным идеям так же, как предложение относится к словам, слогам и буквам. Из всего этого следует, что наше знание не выходит из пределов опыта, так как мы имеем дело только с идеями, которые, по мнению Локка, возникают в нас исключительно при помощи внутреннего и внешнего опыта. Вот основная мысль Локка. Он высказал эти воззрения с большой отчетливостью и ясностью во всех своих сочинениях, посвятив им главным образом “Опыт исследования человеческого разума”. Начало этого труда относится к 1670 году. Локк писал его в продолжение девятнадцати лет. Он вышел в свет в 1689 году. В этот промежуток времени Локк часто менял место своего пребывания, четыре года он прожил во Франции, затем вернулся в Англию, где пробыл не более года; в 1679 году он поселился в Голландии. В 1688 году Локк получил возможность возвратиться в Англию и окончил свой “Опыт” в доме лордов Ашли, где он и начинал этот труд. “Опыт” состоит из четырех книг: 1) “О врожденных идеях”; 2) “О представлениях”; 3) “О словах”; 4) “О знании и мнении”. Во второй книге рассматриваются представления сами по себе, независимо от их истинности. В четвертой книге Локк дает критическую оценку знания, то есть говорит о представлениях, дающих истинное знание действительности, и рассматривает мнение и веру как промежуточные ступени к истинному знанию. Итак, содержанием второй и четвертой книг исчерпывается самое существенное в этом сочинении. В третьей книге рассматривается язык как средство для сообщения и утверждения знания. Что касается первой книги, то она служит как бы приготовлением читателя к пониманию воззрений Локка. Локк сам говорит в своем заключении, что он предназначает свою первую книгу к очищению пути для собственного исследования; поэтому ее содержание имеет отрицательный характер. Локк употребляет все усилия, чтобы разрушить веру в существование врожденных идей. Во времена Локка врожденные идеи играли большую роль в философии. Декарт считал понятие о Боге врожденным. Его последователи значительно расширили это понятие и основали учение о нравственности и праве исключительно на основных положениях, признанных ими за врожденные. Такая вера во врожденные идеи грозила опасностью дальнейшему развитию науки, поэтому Локк считал первой своей обязанностью вступить в борьбу с врожденными идеями. Для этой борьбы необходимо было поставить читателя на новую точку зрения, которая и выяснена вполне во второй книге “Опыта”. Первая книга не заключает в себе никаких строгих доказательств. Несмотря на это, читатель с первых же страниц убеждается, что истина на стороне Локка и врожденных идей в том смысле, в каком их понимали в то время, нет. Локк начал свои занятия философией с изучения Декарта. Направление Декарта было в то время господствующим во Франции и отчасти в Англии. Спиноза держался также того мнения, что понятие о Боге есть врожденное. В древности это признавал Цицерон и пользовался этим для доказательства того, что Бог действительно существует. Локк, хотя и отрицал врожденность понятия о Боге, но в благочестии не уступал своим предшественникам и, конечно, не сомневался в существовании высшего начала, но утверждал, что представление о Боге мы получаем при помощи опыта, рассматривая его творения. Эмпиризм не помешал Локку остаться религиозным человеком. Эта религиозность, как мы увидим дальше, отчетливо проявляется в философии Локка; он, несомненно, принадлежал к числу тех редких людей, у которых философия счастливо уживается с религией и идет с нею как бы рука об руку.

    Мы говорили уже, среди каких условий возникло главное сочинение Локка; оно не имело ничего общего с кабинетным трудом других философов. Локк создал его, как говорят, на людях. Оно имеет все достоинства и недостатки своего происхождения, не отличается утонченной строгостью и систематичностью; но в то же время изложение его просто, живо и общедоступно.

    Особого внимания заслуживает третья книга “Опыта”, посвященная исследованиям свойств языка; в ней отчетливо выступают все особенности ума и характера Локка; мы находим здесь множество наблюдений, прямо выхваченных из жизни, которые своей правдивостью способны заставить задуматься самого поверхностного человека. Многое представляет только дальнейшее развитие мыслей Бэкона “о словесной мудрости”; но большая часть взглядов принадлежит Локку. Разумеется, наука о языке сделала огромный шаг вперед со времени Локка. Тогда еще царило мнение, что образование языка не подчиняется никаким определенным законам. Долгое время спустя стали искать естественного соотношения между созвучием слова и предметом, который оно обозначает. Рассуждения Локка о языке современному лингвисту могут показаться наивными; но педагог, адвокат и вообще всякий человек с общим образованием найдут в них много верного и полезного для себя. Взгляды и объяснения явлений рано или поздно отживают свой век, а верно схваченные факты — плод наблюдений— никогда не утрачивают своего значения. Лейбниц говорит: язык есть лучшее зеркало нашего ума и души, а потому исследование происхождения слов в состоянии привести нас к пониманию деятельности нашего разума и процессов нашего мышления. Локк, очевидно, был в этом отношении одного мнения с Лейбницем и посвятил много времени на изучение связи, существующей между языком и мышлением.

    Несовершенство языка, по мнению Локка, зависит от четырех главных причин; оно проявляется: 1) когда идеи, выражаемые словами, слишком сложны и состоят из многих простых идей, соединенных вместе; 2) когда идеи не состоят ни в какой естественной связи между собою; 3) когда они относятся к недоступному нам предмету; 4) когда значение слова не отвечает сущности предмета. Злоупотребление языком также зависит от различных причин: от употребления слов, с которыми не связано никакое ясное представление; от усвоения слова ранее, чем понято его значение; от употребления одного и того же слова в различных значениях; от приложения слов к идеям, отличным от тех, которые они обыкновенно обозначают; от применения их к предметам, не существующим или малодоступным.

    Эти замечания Локка, не имея никакой ценности в научном отношении, очень важны на практике, где обыкновенно не придают должного значения употреблению языка и часто им злоупотребляют.

    Все то, что мы сказали, достаточно характеризует теорию познавания, оставленную нам Локком; она не отличается сложностью и доступна каждому непосвященному в тайны философии.

    Перейдем теперь к изложению других отделов философии Локка, имеющих также весьма важное значение для всех и каждого. Теория нравственности, созданная этим философом, имела, как мы увидим, большое влияние.

    Локк отрицал также существование врожденных законов нравственности. Под последними он понимал основные положения права и морали, с которыми должны согласоваться взаимные отношения между отдельными людьми и народами — одним словом, все правила общежития. Но что же следует понимать под названием врожденных идей нравственности? То, что стоики признавали истинным разумом, Спиноза называл духовной любовью к Богу, а Гроций — природой вещей. Все это обозначало нечто неведомое, руководящее нашими поступками; потом это неведомое получило название “врожденные идеи нравственности”. Оспаривая существование таких идей, Локк невольно подрывал основание всех когда-либо существовавших учений о нравственности. Он утверждал, что никаких общих законов нравственности не существует, и стремился доказать, что все до единого правила нравственности изменяются с течением времени; сверх того, Локк приводил в доказательство справедливости своего мнения то, что и в настоящее время в различных странах встречаем мы прямо противоположные правила нравственности, чего никак не могло бы быть, если бы существовала одна врожденная идея нравственности, к которой можно было бы свести все остальные. Локк не признает также неизменности так называемого внутреннего голоса или голоса совести, говоря, что и сама совесть не одинакова у различных людей и народов, потому что и она является результатом воспитания и условий жизни. Мы привыкаем с детства считать хорошим то, что называют добром наши родители и другие люди, которым мы верим. Мы часто не имеем ни желания, ни времени рассуждать о принятом в детстве на веру и признаем охотно, что родились на свет с такими понятиями, не зная, как и откуда они у нас явились. Вот, по мнению Локка, истинная история врожденных идей! Это вдобавок объясняется еще тем, что никакое учение о нравственности и праве невозможно без допущения существования общего закона. Закон же может исходить только от законодателя, в непогрешимости которого мы не можем сомневаться и который один имеет власть карать и миловать. Таким законодателем может быть только всеведущий Бог, и потому право и нравственность находят свое основание не во врожденных идеях, а в Божественном откровении. Мы видим далее, что Локк как нельзя более легко выводит общее основание нравственности, но встречает большие трудности в примирении с этим Божественным откровением всех различных правил общежития и нравственности, разнообразие которых в глазах наблюдателя бесконечно. Он едва находит возможность установить три самые общие положения нравственности: 1) вера в Бога и в его всемогущество; признание власти государя и народа; 2) страх перед наказанием и стремление к награде руководит нашими поступками; наконец, 3) признание нравственности христианской и никакой другой. Нельзя не сознаться, что все это мало выяснено, но мы не можем строго винить Локка в том, что его теория нравственности не отличается такою ясностью, как теория познавания. И по настоящее время никому еще не удалось открыть основной закон нашей нравственной природы, хотя за эту задачу брались такие люди, как, например, Конт. В Англии непосредственно после Локка занимались теорией нравственности Шефтсбери и Юм; они брали за основной закон чувство любви к ближнему. Вольф, в Германии, тот же закон облекает в иную форму и основывает теорию нравственности на постоянном стремлении человека к духовному совершенству. Лейбниц, в противоположность Локку, признавал существование врожденных идей нравственности, которым приписывал инстинктивный характер; он говорит: правила нравственности мы не сознаем, но чувствуем инстинктивно. Все это, конечно, также нисколько не уясняет происхождения нравственного начала.

    Вопросы о нравственности тесно связаны с вопросом о свободе воли, поэтому мы считаем уместным здесь же привести мнение Локка и об этом последнем. Локк признает, что волей нашей управляет исключительно стремление к счастью. Такой взгляд невольно установился под влиянием наблюдения действительности. Но философу, очевидно, не понравился этот двигатель всех наших действий, и он постарался придать слову “счастье” самое широкое значение; однако ему не удалось растянуть это понятие до такой степени, чтобы объяснить им действия добровольных мучеников... Локк утверждает, что мышление в силах подавить всякую страсть и дать разумное направление воле; в этой власти рассудка, по его мнению, и состоит свобода человека. Если принять такое определение свободы воли, то придется допустить, что не все люди обладают в одинаковой степени свободой воли, а иные и совершенно ее лишены, ибо почему-нибудь же существует немецкая пословица: “Я вижу и оправдываю лучшее, а следую худому”. Локк признает нравственными только те действия, которые исходят от рассудка; он убежден в том, что если человек взвешивает хорошо свои действия и предвидит их последствия, то всегда поступает справедливо.

    Таким образом, Локк в этом отношении вполне сходится с Сократом, признавая, что просвещенный ум непременно ведет к доброй нравственности. Замечательно, что такое мнение и у Локка, и у Сократа явилось следствием непосредственного изучения действительности. Но этим не ограничивается сходство Локка с Сократом; оба они излагали свои мысли, не мудрствуя лукаво. Чтобы дать понятие об изложении Локка, приведем его определения удовольствия, любви, гнева и так далее, которые мы заимствуем из “Опыта”. Удовольствие и боль — простые представления. Между представлениями, получаемыми посредством органов чувств, ощущения удовольствия и боли самые главные, всякое впечатление сопровождается чувством удовольствия или чувством боли или не вызывает никакого чувства; то же относится к мышлению и настроению нашей души; чувство боли и удовольствия, как всякое простейшее представление, невозможно ни описать, ни определить; эти чувства могут быть известны, как все впечатления, только посредством собственного опыта.

    От этих элементарных чувств Локк переходит к более сложным. “Что называется добром и злом? Все вещи хороши или дурны, смотря по тому, вызывают ли они удовольствие или причиняют боль. Мы называем добром все то, что вызывает в нас чувство удовольствия или его возвышает и устраняет боль или уменьшает ее. Наоборот, мы называем злом все, что возбуждает боль, увеличивает ее или лишает нас добра. Под именем удовольствия и боли я понимаю столько же телесные, сколько и душевные состояния; обыкновенно их различают между собою, тогда как и те, и другие в сущности только различные состояния души, вызываемые изменениями, происходящими в теле или в самой душе”.

    Удовольствие и страдание и причины их — добро и зло — суть центры, около которых вращаются наши страсти. Представление о них возникает посредством самонаблюдения и исследования их различного влияния на изменение состояний и настроений души.

    Далее следует определение чувств более сложных: любви, ненависти и радости.

    “Любовь. Если кто-нибудь остановит свое внимание на представлении удовольствия, соединенного с присутствующим или отсутствующим предметом, он получит понятие о любви. Если кто-нибудь говорит осенью, лакомясь виноградом, или весною, когда его нет, что любит виноград, то это означает только, что вкус винограда доставляет ему удовольствие. Если же расстроенное здоровье или изменение во вкусе уничтожат это удовольствие, то нельзя ему будет сказать, что он любит виноград”.

    Ненависть. Наоборот, мысль о боли, причиняемой отсутствующим или присутствующим предметом, и есть то, что мы называем ненавистью. Представления о любви и ненависти суть не более как состояния души в отношении к удовольствию и к боли вообще без различия причин, из которых они происходят.

    Желание. Желание — более или менее живое чувство, происходящее от отсутствия того, что соединяется с представлением об удовольствии; оно повышается и понижается вместе с увеличением и уменьшением последнего чувства.

    Радость. Радость есть удовлетворенное состояние души под влиянием сознания, что обладание добром достигнуто или будет достигнуто в скором времени”.

    Печаль Локк определяет как противоположное чувство. Таким же характером отличаются определения надежды, страха, сомнения, гнева, зависти и иных страстей, свойственных всем людям.

    Существует общее мнение, что характер писателя следует изучать в его сочинениях. Это мнение является безусловной истиной в отношении к Локку. Отсутствие тщеславия и природная откровенность дали полную возможность проявиться характеру Локка во всех его сочинениях. Это замечание главным образом относится к его “Опыту” и к “Мыслям о воспитании”, о которых будет говориться в следующей главе. Мы везде видим перед собою мыслящего и наблюдательного человека, глубоко доброжелательного и в высшей степени простого. Нам известно, какой пышностью стремился Бэкон обставить себя и свою философскую деятельность. Локк в этом отношении представляет совершенную противоположность Бэкону. Он писал не под звуки торжественной музыки, как Бэкон, а находился в настроении, так сказать, самом обыкновенном. Мы не замечаем в нем высокого вдохновения, зато находим трогательное внимание к нуждам обыкновенных людей. Ясно и отчетливо представляет он себе своего читателя, но, понимая все его недостатки, не обнаруживает никакого презрения к его немощам. Он держит себя запросто со своим читателем, хотя и сознает, что оттого проигрывает, может быть, во мнении многих. “Я знаю,— говорит он,— что моя откровенность вредит моей славе”,— и продолжает быть откровенным.

    В подтверждение сказанного приведем мысль Локка об ограниченности человеческого разума.

    “Наша способность познавания соразмерна с нашими потребностями. Как бы ни был ограничен разум человека, мы должны благодарить за него Создателя, потому что он далеко оставляет за собой мыслительные способности всех других обитателей нашей Земли. Наш разум дает нам возможность составить себе необходимое понятие о добродетели и устроить земную жизнь так, чтобы она вела к лучшей жизни. Мы не в силах постигнуть сокровенных тайн природы; но того, что мы можем понять, совершенно достаточно, чтобы составить себе понятие о благости Творца и о наших собственных обязанностях. Мы не будем жаловаться на пределы нашего знания, если займемся тем, что для нас действительно полезно. За неимением солнечного света мы будем работать и при свечах; наша свеча горит довольно ярко для того дела, которое нам необходимо совершить. Если у нас нет крыльев, то мы во всяком случае можем ходить. Нам нет надобности знать все, а только то, что непосредственно относится к жизни. Человек напрасно забирается в глубины, теряя почву под ногами; он не должен переступать круга, отделяющего светлое от темного, доступное нашему уму от недоступного.

    Неразумно также сомневаться во всем, если многое в точности нам известно.

    Сомнение подрывает наши силы, лишает бодрости, заставляет опускать руки”.

    Дух смиренномудрия, навеянного религией., сказывается здесь в каждом слове; но к смиренномудрию примешивается также бодрость практического человека. В собрании сочинений Локка нас поражает обширное место, занимаемое статьями по вопросам богословия. Одно толкование писаний апостола Павла, вероятно, поглотило труды многих лет; письма о веротерпимости, письма о чудесах и объемистая переписка с епископом Ворчестерским также содержат в себе вопросы религии. Мы коснемся этих сочинений постольку, поскольку в них проявился характер Локка. В 1695 году Локк напечатал свое рассуждение о христианстве, в котором стремился доказать, что христианская религия, очищенная от всяких позднейших примесей, есть самое разумное учение о нравственности. По поводу этого последнего сочинения и началась полемика Локка с епископом, которую Локк поддерживал с большим искусством и хладнокровием. Ученому теологу пришлось уступить и в богословском споре отдать пальму первенства остроумному философу. Все были на стороне Локка и радовались его победе, потому что он победил разумом и сделал это с большой скромностью и достоинством.

    Примирение философии с религией было главной задачей в жизни Локка, и нетрудно себе представить, что задача эта была нелегкая. Ум Локка, смиренный религией, все же часто выходит из намеченного им самим заколдованного круга, стремится к смелым выводам, которые потом приходилось оправдывать и кое-как связывать с религией.

    Мы знаем, какое важное место занимала религия в жизни Локка, и все же она не могла помешать ему высказать мысли, впоследствии послужившие основанием для материализма. Отрицание врожденных идей дало начало эмпиризму, а в руках французов перешло в сенсуализм и материализм.

    Признавая опыт единственным источником нашего знания, Локк на этом остановился и не мог вывести тех следствий из этого положения, которые потом были выведены Кондильяком и послужили к разрушению многих основ нравственности и религии.

    Ни один из последователей Локка в Англии не дошел до таких крайностей, несовместных с благочестием и консервативностью англичан.

    Локк, хоть и изучал медицину и естественные науки, занимался последними сравнительно немного; его натурфилософия вся в нескольких страницах; однако он и здесь, можно сказать, очистил путь своему великому соотечественнику Ньютону. Идеи Локка привели Юма к скептицизму. Но в средине XVIII века в английской философии вспыхнула реакция против воззрений Локка и Юма. Во Франции же в это время царствовал материализм и развивался принцип эгоистической нравственности... Мог ли предвидеть Локк, что мысли, созревшие в его голове, принесут такие плоды... К счастью для прогресса, нам неизвестна судьба наших собственных идей, то есть те следствия, которые выведут из них грядущие поколения; это и открывает нам возможность отдаваться нашим мыслям, так сказать, без оглядки.

    Восставая против схоластики, Локк не мог, однако, от нее отказаться вполне. И это в порядке вещей.

    Декарт и Спиноза во Франции и в Голландии также боролись со схоластикой, но сами они не совсем были свободны от привычных приемов; только в области естествознания и математики им удалось ввести методы наблюдения и индукции. Великие ученые Англии, Франции, Италии и Германии, прилагая эти новые методы, сделали те величайшие открытия, которые послужили основанием современного естествознания.

    В Германии ученые долгое время восставали против эмпиризма, Лейбниц и Вольф были противниками Локка. Кант приблизился к Локку, но в то же время не мог не признать существования понятий, a priori. Фихте, Шеллинг и Гегель употребили все свои усилия восстановить права чистого мышления. Несмотря на то, эмпиризм завоевал себе наконец надлежащее место и в Германии...

    Кирхман сравнивает Локка с Сократом, который низвел философию с неба на землю и заставил ее служить действительности. В области логики Локк явился прямым преемником Аристотеля; продолжая исследование законов мышления, он приложил метод индукции к явлениям внутренней жизни. Это было сопряжено с еще большей трудностью, чем применение его к явлениям физическим, которое тоже подвигалось весьма медленно.

    Метод индукции имеет большую важность для обыкновенных людей, потому что открывает им возможность тихим, но верным шагом добираться до истины. В этом отношении заслуги английской философии громадны.

    Они обусловлены характерной особенностью величайших философов Англии: Бэкона, Гоббса, Локка и Юма; эти философы не были учеными по профессии, а просто выдающимися людьми своего времени. Они изучали философию и науки вследствие особой склонности к таким занятиям, которую не могли заглушить ни обязанности государственной службы, ни какие-либо политические планы и житейские интересы. Предаваясь философии, английские философы не отрешались от жизни, но принимали самое деятельное участие в борьбе за религиозные воззрения и политические убеждения, подвергались преследованиям, изгнанию из отечества; они принуждены были искать убежища в чужих странах. Такие условия жизни обогащали их опытом, знанием людей; результатом всего этого явилось у них глубокое и всестороннее понимание жизни и природы человека. Любовь к действительности была отличительной чертой английских философов, и эта любовь помогла им освободить философию от схоластики. Знакомство с жизнью спасло их от односторонности, свойственной кабинетным ученым; они глубоко осознали важность индукции для философии и высказали это с такою ясностью, что убедили всех образованных людей. Это направление в философии, получившее название эмпирического, и было окончательно установлено Локком. Бэкон же положил начало эмпиризму, требуя приложения нового метода главным образом к явлениям мертвой природы.

    В заключение мы коснемся классификации наук, которой придерживается Локк. Он, как и древние греки, делит науки на физику, логику и этику. То, что Локк называет логикой, скорее можно назвать философией знания; противоположная ей наука есть философия бытия, она распадается на философию природы и философию души; к последней относится теория нравственности, права и эстетики, или учение об искусствах. К философии знания принадлежит старая аристотелевская логика; в нее также входит наука о языке. Теологии мы не находим между науками; она, по мнению Локка, не наука, потому что основана на откровении. К философии Локк причисляет также философию истории.

    В этой классификации также выражается как нельзя лучше характер Локка: как видно, его мало интересовал этот вопрос, в решении которого он не видел прямой пользы для своих читателей. Это стремление к полезному, выразителем которого явился Локк, принесло также плоды, непредвиденные Локком, но созревшие на его родной почве; оно перешло со временем в утилитаризм, пустивший такие глубокие корни в Англии.


    Любовь к действительности и желание принести непосредственную пользу людям привели Локка к педагогической деятельности, которая, в свою очередь, оказала влияние на его философию. В педагогических взглядах Локка так ясно выразилась его личность, что мы считаем нужным посвятить им следующую главу.


    ГЛАВА

    Педагогическая деятельность Локка. Отношение педагогической деятельности Локка к его философии. Мнение Екатерины II о Локке. Педагогический трактат Локка “Мысли о воспитании”. Педагогические идеалы Аристотеля и Локка - “свободный человек” и “джентльмен”. Общий характер воззрений Локка на воспитание и образование.

    Локк посвятил много сил и времени педагогической деятельности, поэтому ей должно быть отведено подобающее место в его биографии. Нам известно, что многие философы более или менее занимались теорией и практикой воспитания юношества. Одни начинали с педагогической деятельности, и она приводила их к общим вопросам о человеческой природе и к философии; другие, наоборот, занимались педагогической деятельностью, чтобы проверить свои воззрения на природу человека или осуществить свои общие задачи. К числу последних принадлежал Локк. Мы уже знаем, что он любил беседовать с детьми и занимался воспитанием двух поколений лордов Ашли. В то же время педагогическая деятельность никогда не служила ему ремеслом, он искал в ней, очевидно, осуществление своего идеала джентльмена и вообще непосредственного знакомства с природой человека. Из этого следует, что Локка нельзя считать таким педагогом-философом, какими были Песталоцци и Гербарт. Несмотря на то, педагогическая деятельность состоит в тесной связи с его философией. Педагогика прикрепила философа к земле и не дала, так сказать, отрасти его крыльям; он постоянно думал об обыкновенных людях, их задачах и силах. Может быть, педагогическая деятельность и сделала Локка великим учителем обыкновенных людей всех времен.

    Локк и в глубокой старости не переставал интересоваться вопросами воспитания, давая в этом деле советы своему другу, леди Мешем.

    Самое характеристическое и ценное в воззрениях Локка — это отсутствие рутины: “Мысли о воспитании” заключают в себе энергичное воззвание к самостоятельной независимой деятельности на педагогическом поприще. Таково же влияние всех сочинений Локка; оно будет всегда плодотворно, как бы ни устарели его отдельные взгляды.

    “Мысли” Локка оказали свое благотворное влияние и на педагогическое дело в России. Это сочинение трижды было переведено на русский язык в 1838, 1858 и 1890 годах. Второй перевод мы находим в “Русском педагогическом журнале”, редактором которого в то время состоял известный педагог Вышнеградский; последний стремился оживить педагогическое дело в России, избавить его от формалистики и рутины. Влияние Локка бросается в глаза и в знаменитом наказе Екатерины Второй, и в статьях современных нам русских педагогов. Д'Аламбер написал однажды русской императрице: “Во французской литературе только одна новость: один епископ провозгласил Локка и Ньютона нечестивыми”. Императрица отвечала с явным негодованием: “Локк и Ньютон не должны чувствовать боли (ни того, ни другого тогда не было на свете) от укуса шмеля; тот не друг истины, кто откажется назвать их великими людьми; в том нет ума, кто клеймит их именем нечестивых”. Лагарп, воспитатель Александра I, говорит, что императрица требовала, чтобы августейшие внуки ее учились бы так же охотно, как и играли. В этом требовании проявляется также влияние Локка. Физическое же воспитание великих князей совершенно отвечало программе Локка. Сподвижник императрицы, Бецкий, был также рьяным приверженцем Локка. Во Франции, где .в восемнадцатом столетии влияние идей Локка было вообще очень велико, его взгляды на воспитание оказали сильное влияние на Руссо. Сочинения энциклопедистов, проникнутые идеями Локка, по всей вероятности, распространили эти идеи в России. Главное педагогическое сочинение Локка — “Мысли о воспитании”, — как и все другие его сочинения, представляет ряд размышлений над явлениями действительной жизни. Локк не обнаруживает ни малейшей претензии создать какую-нибудь цельную систему воспитания — напротив, стремится обратить внимание родителей и воспитателей на важность строгого и серьезного отношения к этому делу. Любовью к детям проникнуто все сочинение Локка, и любовь эта трогательна главным образом потому, что нигде не переходит в сентиментальность, а выражается сдержанно и на деле. Это сочинение имело громадный успех в Англии и было вскоре же переведено на все европейские языки.

    Локк начинает свою книгу о воспитании следующими словами: “Здравый дух живет в здоровом теле”.

    Много и подробно говорит он о том, что нужно делать для того, чтобы укрепить молодое тело и закалить его для борьбы со всевозможными вредными влияниями, предлагая целую систему правил физического воспитания. Многие из этих правил не отвечают настоящему состоянию науки. Но главная мысль Локка не утратила своей верности; он стремится к тому, чтобы человек был ближе к природе, избегал бы всего искусственного и расслабляющего.

    В конце своего трактата о воспитании автор говорит:

    “Я покончил со всем тем, что относится к телу и здоровью. Все существенное сводится к небольшому числу легко исполнимых правил: быть много на воздухе, побольше двигаться и спать; немного или даже нисколько лекарств; одежда не слишком тесная, не слишком теплая; необходимо также приучить к холоду ноги и голову и почаще мыть их холодною водою”.

    Итак, согласно Локку, задача физического воспитания сводится к укреплению и закаливанию тела, исключающим всякое излишество и изнеженность. Теми же соображениями руководствуется он в воспитании духа, высказывая следующее мнение: “Если крепость тела состоит .в труде и усилии, то же может относиться и к духу. Главный принцип, основание всякой добродетели, всякой заслуги, заключается в том, чтобы человек был способен отказывать себе в удовлетворении собственных желаний, умел бы противостоять своим собственным склонностям и следовать начертаниям своего разума, если бы они шли вразрез со всеми другими желаниями”.

    Из этого легко вывести, что задача воспитания должна заключаться в закаливании тела и духа.

    Воспитание духа, в глазах Локка, есть развитие в человеке хороших наклонностей, доброжелательного отношения к людям, чувства чести и уважения к человеческой природе; оно состоит также в образовании твердости характера, в практичности и уменье ладить с людьми. Научное образование Локк считает делом второстепенным и ставит его намного ниже нравственного воспитания.

    Такое умаление значения умственного развития объясняется протестом Локка против схоластического направления школы того времени, набивавшей молодые головы совершенно бесполезным и ни к чему не ведущим знанием, которое не давало человеку ни силы характера, ни внутреннего счастья.

    Локк отводит в воспитании последнее место изучению школьных наук, потому что в то время все воспитание сводилось к этому изучению. Джентльмен, по его мнению, заботясь о воспитании своего сына, должен желать ему, сверх обеспеченного состояния, еще и добродетели, благоразумия, хороших манер и образования. Итак, образование занимает здесь последнее место. Локк сам понимал, что это должно вызвать удивление, и объясняет свой взгляд следующим образом:

    “Вы, может быть, удивитесь, что я говорю об образовании после всего. Такое мнение может показаться странным в устах ученого, и этот парадокс является чересчур смелым еще и потому, что теперь образование составляет единственную цель воспитания. Но когда я вижу, какой муке подвергаются люди, чтобы научиться немного латинскому и греческому языкам, сколько лет употребляют они на эту работу, сколько это доставляет им хлопот и страданий и какой ничтожный получается результат, я не могу удержаться от негодования, что родители живут, постоянно опасаясь школьного учителя”. Локк, отрицая современную ему школьную мудрость, считает существенно необходимым знать всем и каждому весьма, немногое, а именно: уметь читать и писать. Философ признает пользу научного образования только для людей способных, для других же считает его скорее вредным; относительно последних он дает родителям следующий совет: “Отдайте вашего сына в такие руки, которые могли бы по возможности сохранить его невинность, развить и воспитать в нем добрые наклонности, без всякого насилия исправить и излечить дурные и приучить его ко всему хорошему. Вот что важно. Как скоро это достигнуто, образование может быть приобретено в придачу и, как мне кажется, очень удобно, при помощи методов, какие нетрудно придумать”. Далее Локк говорит, что он не видит смысла в держании детей на цепи, как каторжников, в продолжение семи, восьми или десяти лет, которые можно назвать лучшими годами в жизни, и все ради того, чтобы научить их одному или двум языкам. Восставая против всего этого, Локк составил собственную программу образования, необходимого для джентльмена, и придумал свой метод обучения. В самом -раннем возрасте ребенка следует выучить читать, писать и чертить, затем необходимо приступить к изучению родного языка, а потом французского. Только после этого он может взяться за латинский язык, уступая всесильной моде. Греческий язык необходим для ученого, но не требуется для джентльмена. Вслед за латынью по плану Локка идет география, арифметика, астрономия, геометрия, хронология, история, учение о нравственности и право. К этим предметам он присоединяет и философию естествознания, под которой понимает знание природы вообще. Философ решительно выступает против риторики и формальной логики. Софистическое направление ума Локк менее всего считает приличным для джентльмена или друга истины. В то же время он очень ценит хороший слог и советует обращать на него внимание с раннего детства. Во главе искусств Локк ставит танцы, которые воспитывают стройность и грацию движений. Он требует также изучения хотя бы одного ремесла.

    Изучение латинского языка Локк считает неприятным для всех возрастов.

    Главное искусство учителя состоит в том, чтобы овладеть вниманием ученика и сохранить это внимание. Нужно заставить ребенка понять, что его любят и пекутся о его благе. “Мы,— говорит он,— любим свободу с колыбели. Мы знаем множество вещей, которые внушают нам отвращение только потому, что были нам навязаны в детстве. Я всегда думал, что всякое серьезное занятие может обратиться в удовольствие”.

    Итак, вместе с заботой о том, чтобы сообщить телу силу и крепость, сделать его послушным и совершенным орудием души, главным и преимущественным занятием воспитателя должно быть правильное образование этой последней, чтобы расположить ее неуклонно следовать тому только, что сообразно с достоинством и познанием разумного существа. Эту способность Локк называет твердостью души, которая, как и крепость тела, состоит преимущественно в перенесении трудностей; она есть главное основание и начало всякой добродетели и всякого успеха. Локк особенно заботится о развитии этой способности. Он говорит:

    “Один из важных недостатков, замеченных мною в нашем воспитании, состоит в том, что недостаточно рано начинают приучать детскую душу к покорности известным правилам, подчинению рассудку, не заботятся об этом в то время, когда она еще весьма нежна, гибка и способна следовать всякому направлению.

    В отношении к животным бываем мы благоразумны — начинаем их воспитывать с первого дня жизни и таким образом делаем их полезными для себя. Свое же собственное дитя оставляем в этом отношении без всякого попечения и наивно ждем, что из дурного ребенка выйдет хороший человек”.

    “Мысли о воспитании” изобилуют также многими отдельными замечаниями и правилами эмпирического характера; мы приведем некоторые из них:

    “Чувствовать влечение еще не порок; но порок состоит в неуменье подчинять его указаниям и ограничениям рассудка. Различие между людьми состоит не в том, чтобы иметь или не иметь желания,— их имеют все,— но в умении властвовать над ними. Тот, кто в молодости не привык подчинять свой произвол рассудку других, едва ли будет подчиняться и своему собственному.

    Чрезмерное снисхождение и свобода в обращении с детьми не ведет ни к чему хорошему.

    Глубокое уважение к родителям и некоторый страх в самом начале должны дать им власть над умами детей, а любовь и дружба должны поддержать ее в юношах.

    На взрослых детей должно смотреть как на подобных нам людей, имеющих те же страсти и стремления.

    Давайте поменьше законов, но, раз давши, строго смотрите за исполнением их.

    Бог кладет неизгладимую печать на душу каждого человека; природный характер, конечно, может быть несколько видоизменен. Но едва ли можно совершенно сгладить природную особенность характера и превратить его в другой, противоположный. Поэтому лица, находящиеся при детях, должны внимательно изучать их природу и способности; они должны стараться угадать, к чему дети склонны и что им по душе.

    Воспитатель не только должен тщательно исследовать, к чему особенно склонен ребенок, но также знать то, чего не достает в характере дитяти.

    Данное природой ребенку должно развивать; намерение же истребить в душе его то, что дано ему от природы и посеять в ней нечто новое, искусственное — всегда будет тщетным усилием и поведет только к притворству.

    Неестественная серьезность и спокойствие нрава детей, может быть, и понравятся людям недальновидным, любящим детей робких, недеятельных, нешумливых; но из таких детей выйдут люди бесполезные для друзей и ни на что не нужные.

    Аффектация и притворство не принадлежат к числу недостатков детского возраста; их не порождает природа, предоставленная самой себе; они скорее принадлежат к тем видам сорных трав, которые растут не на пустырях, но на грядах у небрежного или неискусного садовника.

    Любопытство в детях есть только особый вид любознательности, поэтому его следует поощрять не только как хороший признак, но также как великое орудие, данное природой для извлечения человека из состояния невежества”.

    Во всех этих замечаниях и правилах проявляется та наблюдательность, которая составляла отличительную черту Локка, а именно: наблюдательность, руководимая любовью к природе вообще и к природе человека в особенности.

    Нам уже известно, что Локк с большим успехом прилагал на практике выработанные, им педагогические взгляды; мы знаем в то же время, что не внешние обстоятельства принуждали его брать на себя обязанности воспитателя; из этого можно заключить, что он имел склонность к педагогической деятельности. Воспитывая детей, Локк изучал природу человека, проверял свои взгляды и черпал свою мудрость из живой книги действительности, поэтому его взорам эта деятельность представлялась весьма сложной и разнообразной. Он говорит: “Хотя я достиг теперь конца изложенных мною замечаний о воспитании, возникших в моем уме, однако я вовсе не желаю, чтобы кто-либо смотрел на эти замечания как на руководящее сочинение о столь важном предмете. Есть тысячи других вещей, которые следовало бы также подвергнуть рассмотрению,— в особенности, если допустить, что различные характеры, наклонности и недостатки, встречающиеся в детях, требуют соответственных средств. Разнообразие до того велико, что если бы описание его составило целые тома, то и тогда бы многое осталось недосказанным. В характере каждого человека, как и в его наружности, есть некоторая особенность, которая отличает его от прочих людей; и едва ли найдутся два ребенка, которых можно было бы воспитать по одинаковой методе. Сверх того, я полагаю, что сын князя, сын вельможи и сын обыкновенного человека должны быть воспитаны различно”.

    Последние слова особенно замечательны; в них проглядывает англичанин, строго придерживавшийся традиционного деления на сословия. Видно также, что Локк, излагая свои мысли о воспитании, постоянно имел перед собою конкретный образ джентльмена. Это также как нельзя лучше характеризует английского философа.

    Для подтверждения этого мнения приведем статью Локка “О пользе, извлекаемой из чтения”.

    Чтение, говорит Локк, служит усовершенствованию ума, последнее же имеет двоякое назначение: во-первых, ум необходим для приобретения знаний, а во-вторых,— для передачи их другим. И то, и другое важно для джентльмена, но универсальное знание не составляет для него существенной необходимости, и сообщение знаний другим ему не менее нужно, чем приобретение знаний. Главное назначение джентльмена — служить своей собственной стране, поэтому нужнее всего то, что непосредственно относится к этому назначению — знание человеческих добродетелей и пороков, законов общественного устройства и искусства управления государством; все это сводится к изучению законодательства и истории. Но чтение дает ему запас фактических знаний, само же понимание приобретается только известным отношением к прочитанному; необходимо хорошенько переварить или продумать прочитанное, проверить связь между отдельными положениями. Иначе легко обратиться в человека ученого, но мало знающего, то есть не имеющего никаких самобытных знаний. Неизбежно также быть требовательным относительно своих собственных суждений и иметь определенное понятие о правильном мышлении.

    Итак, чтение само по себе еще не служит к расширению знания, а только при известном отношении к нему помогает усовершенствованию нашей мыслительной способности. Но это далеко не все, чего должен искать джентльмен в чтении; оно также может облегчить ему возможность передавать свои знания и убеждения другим. Хорошая речь зависит от двух условий: от точности выражения и правильности мышления. Передача понятий значительно облегчается точностью языка и возбуждает ясностью удовольствие в слушателе; всякая же запутанность, напротив, вызывает глубоко неприятное чувство и сомнение в знаниях говорящего. Лучшим средством для усовершенствования в красноречии служит чтение авторов, излагавших свои мысли с безукоризненною ясностью на родном языке.

    Локк не довольствуется этими общими указаниями и приводит ряд сочинений, относящихся к различным областям знания, которые могут служить достижению намеченных им целей, но большинство указанных сочинений важны только для англичан.

    В конце этой статьи Локк говорит, что самый интересный предмет изучения для джентльмена есть, конечно, сам человек; он должен знать людей, не упуская из виду ни свою частную жизнь, ни государственную деятельность. Это знание можно почерпнуть из сочинений о человеческой природе, написанных гениальными людьми; к числу таких сочинений принадлежит учение Аристотеля о страстях человека, заключающееся во второй книге его “Риторики”. Сверх того, Локк приводит ряд сочинений, принадлежавших неизвестным нам английским авторам.

    Итак, Локк в своем педагогическом трактате главным образом преследовал цели воспитания джентльмена. Аристотель также утверждает, что воспитание свободного человека должно существенно отличаться от воспитания раба, но программа Аристотеля отличалась большею широтою взгляда. “Свободный человек” Аристотеля — такой же конкретный образ, как и “джентльмен” Локка, но в нем больше общечеловеческого и меньше национального. Трактат Локка о воспитании вводит нас в определенный круг деятельности английского джентльмена семнадцатого столетия. Ценные и плодотворные для всех веков мысли Локка встречаются здесь большею частью не в чистом виде, а в соединении с местными и .временными мнениями. Для того чтобы как следует воспользоваться этими мыслями, мы должны их, так сказать, выделить. Локк как нельзя лучше сознавал это сам. Он говорит: “Я печатаю теперь эти мысли, случайно вылившиеся, несмотря на то, что они далеко не полны и не в состоянии удовлетворить каждого воспитателя; но я все же надеюсь, что они могут помочь тем людям, которые, заботясь о воспитании своих дорогих малюток, скорее решатся действовать по собственным своим убеждениям, чем буквально следовать обычаям старины”.

    В данном же случае эти педагогические воззрения для нас важны постольку, поскольку они выражают взгляды и убеждения Локка. В теории воспитания проявляется также идеал человека, который носит в душе своей каждый истинный философ, у человека вполне отвлеченного, погруженного в свои собственные мысли, идеал имеет также отвлеченный характер. У людей наблюдательных, чутких к действительности, наоборот, он принимает конкретные образы. Локк и Аристотель, бесспорно, принадлежат к числу последних; в их идеалах, как в чистом зеркале, отразилась окружавшая их действительность, поэтому небесполезно провести параллель между аристотелевским свободным человеком и джентльменом Локка. Начнем с физической стороны. И древний эллин, и англичанин XVII века, безусловно, здоровые люди, но эллин уступает англичанину в силе, а главное — в выносливости, зато превосходит его гибкостью и грацией. Эллин ищет наслаждения в труде и считает унизительным для себя стремиться только к полезному. Англичанин, напротив, добровольно ограничивается исключительно полезным. Путь его узок, но он прямой и определенный. Немногое полагается ему знать для того, чтобы служить своей стране. Любознательности же эллина нет пределов. Джентльмен — гражданин в полном смысле этого слова, однако в то же время он не чужд общечеловеческих интересов. Эллин весь предан последним, хотя отдает некоторое предпочтение нуждам своего отечества.

    Мы видим, что особенность характера Локка отчетливо проявилась в его мыслях о воспитании. Перед нами и здесь рисуется человек с твердою волею, неуклонно направленной к добру, но руководимый самыми скромными желаниями и требованиями, человек, знающий жизнь, как говорится, вдоль и поперек. Религиозное смирение сказывается и во взглядах на воспитание, несколько ограничивая умственный кругозор свободного мыслителя. Несмотря на это, упомянутый трактат изобилует прекрасными мыслями; приведем, например, рассуждение Локка о значении наказания и наград.

    Он говорит, что общеупотребительные наказания и награды не приводят к той цели, которую мы должны преследовать при воспитании, то есть не развивают в питомце господства над свойственными ему чувственными минутными удовольствиями, не учат его переносить боль и неприятности. Напротив, наказания усиливают в питомце расположение к удовольствию, создают стремление к порочным действиям. Когда мы обещаем ребенку дать гостинец за то, чтобы он позволил расчесать себе волосы, мы заставляем его мечтать о продолжительном чувственном удовольствии, которое ему предстоит после минутного чувственного же неудовольствия. Затем следует подробная оценка всех способов наград и наказаний, после которой Локк горячо высказывает свое искреннее убеждение: “Нет, я не признаю никакой исправительной меры полезною для нравственности ребенка, если стыд, сопряженный с нею, пересиливает стыд от совершенного поступка”.

    Локк очевидно стремится к тому, чтобы ребенок чувствовал негодование к безнравственным поступкам. Он внушает нам уважение к личности ребенка и отрицает возможность действовать на детей строгостью, высказывая по поводу ее следующее мнение: “Если бы строгость, доведенная до высшей степени, даже и могла излечить какую-нибудь нравственную болезнь питомца, то вместо этой болезни непременно явился бы еще больший нравственный недуг, потому что строгость ослабляет пружины души”. Эта мысль принадлежит к числу самых верных и плодотворных. Обыкновенно, когда мы воспитываем детей, нас больше заботит достижение скорейших результатов, чем будущее наших питомцев; мы действуем, таким образом, ради собственного успокоения. Локк же советует принимать в расчет главным образом будущее ребенка. Такой взгляд на дело достоин философа. К счастью, он выражен настолько отчетливо и сильно, что способен образумить родителей и воспитателей. Этим влиянием и обусловливается, по всей вероятности, то, что каждый человек, сердцем преданный делу воспитания, неизбежно должен искать и действительно ищет опоры в Локке.

    В сочинениях Локка особенно замечательны и ценны наблюдения над такими явлениями психической жизни, которые из-за своей тонкости трудноуловимы; таких наблюдений особенно много в сочинениях, имеющих более научный характер; большею частью они относятся к взрослым людям, но толчком к такого рода наблюдениям всегда служат дети. Для подтверждения этой нашей мысли мы приведем несколько строк из знакомого уже нам “Опыта” Локка, где он говорит об ассоциации идей. “Многие дети начинают ненавидеть те учебные предметы, за которые получили наказание: представление о наказании соединяется у них с представлением о книге до того, что они не могут без содрогания видеть последней. Изучение книги при таких условиях становится для них пыткой. Мне приходилось видеть хорошие, удобные комнаты, в которых многие люди не в состоянии заниматься. Существуют также такие стаканы, из которых невозможно пить, несмотря на их видимую пригодность. Мой друг сообщил мне как-то следующий замечательный случай: один больной подвергся очень мучительной операции, возвратившей ему здоровье. Он всю жизнь питал безграничную благодарность к своему оператору, считал его величайшим своим благодетелем. В то же время благодарный пациент не мог видеть оператора: вид этого человека напоминал ему слишком живо все перенесенные им страдания, и это воспоминание было невыносимо для него.

    Можно привести множество примеров такого рода. Один молодой человек долгое время упражнялся в танцах в комнате, где стоял большой шкаф; он не мог танцевать в другой комнате, в которой не было такого шкафа”.

    Внимательный и наблюдательный читатель, по мнению Локка, может и сам припомнить немало таких примеров. Легко понять, какое значение имеет все это для воспитания. Тщательное изучение сочинений Локка убеждает нас в том, что вопросы, связанные с воспитанием, как говорится, никогда не выходили из головы их автора.

    Нам остается сказать несколько слов о других сочинениях Локка, имеющих отношение к образованию и воспитанию. Мы говорили уже о взглядах Локка на роль чтения в жизни джентльмена. Мы знаем также сочинение Локка “Conduct of understanding” (“Управление пониманием”), которое скорее можно назвать педагогическим трактатом, руководством к мышлению, чем строго научным трудом. В этом сочинении Локк посвящает главное свое внимание средствам для избежания заблуждений и ошибочных умозаключений. Само изложение отличается большой популярностью и, сверх того, изобилует также множеством очень ценных наблюдений и советов, представляющих большую важность в применении их к практике. Верный самому себе и здесь, Локк обращает большое внимание на нравственные причины заблуждений и очень много говорит о предрассудках и суеверии. Он советует человеку как можно снисходительнее относиться к ошибкам и предрассудкам других и как можно беспристрастнее проверять себя самого. И здесь, как и в трактате о воспитании, Локк проводит две главные мысли: “добрая нравственность важнее для человека, чем умственное развитие” и “польза есть конечная цель всякой деятельности”. Труд ради труда, говорит он, есть нечто неестественное. Мышление, как и все на свете, стремится к кратчайшему пути для достижения своей цели, то есть знания, убежденный в этом Локк и сам предпочитал краткий и легкий путь к истине.


    ГЛАВА

    Вольтер о Локке. Д’Аламбер о Локке. Локк и Лейбниц. Шефтсбери о сочинениях Локка. Льюис о Локке.

    Мы говорили уже о значении Локка в истории философии. Но для того, чтобы глубже почувствовать его влияние, приведем мнения о Локке некоторых замечательных людей, основательно знакомых с его учением. Прежде чем расстаться с Локком, посмотрим на него глазами Вольтера, Лейбница, Д'Аламбера, Шефтсбери и Льюиса, и он предстанет перед нами в новом, хотя и не в ином, свете.

    Все замечательные люди — существа одного высшего порядка, они лучше могут ценить и понимать друг друга, чем понимаем их мы, люди обыкновенные.

    Начнем с Вольтера. Мы знаем его проницательный, насмешливый взгляд; представим себе, что он остановился на Локке и вдруг изменился, потерял свою холодность и сухость, стал мягким, почти кротким. Его обезоружила скромность Локка, соединенная с такими истинными достоинствами, которых не мог не понимать и не ценить Вольтер.

    Вольтер говорит: “Я долгое время всюду искал истину и вместо нее находил ложь, химеры; после многих таких неудачных, утомительных попыток я наконец снова возвратился к Локку; так блудный сын после долгих странствований и заблуждений возвращается к своему отцу. С чувством глубокого спокойствия бросился я в объятия человека скромного, в котором всегда хватало мужества сознаться в том, чего он не знает. По правде сказать, Локк не обладает несметными богатствами, но у него есть верный капитал и он располагает неподдельными сокровищами. Этот философ меня утвердил во мнении, что все наше знание мы в конце концов приобретаем при помощи наших органов чувств.

    Итак, врожденные понятия не существуют.

    Мы не можем себе представить ни бесконечного пространства, ни бесконечного числа.

    Не во всякий данный момент я размышляю, поэтому моя мысль не есть какая-нибудь сущность, а только действие моего ума.

    Я свободен, если я могу делать то, что хочу. Когда я сижу в комнате с запертой дверью, от которой у меня нет ключа, я не располагаю свободой выйти из комнаты; у меня нет свободы, когда я страдаю, не желая страдать; у меня ее нет, когда я не могу сосредоточить свою мысль на известных идеях по своему желанию.

    Говорить, что воля свободна, в сущности, не имеет смысла, потому что бессмысленно говорить: я желаю хотеть того-то, — это ведь то же самое, что желать желания или бояться боязни. Наконец, говорить, что воля свободна — это все равно, что сказать: воля голубая, воля квадратная.

    Я могу желать только вследствие идей, возникших в моем мозгу; если бы этого не было, то мои действия не имели бы причины.

    Я не могу иметь представления о бесконечном, потому что я сам очень конечный.

    Я не могу постигнуть сущности, потому что мои понятия относятся только к отдельным ее качествам, и знание тысячи известных мне качеств не дает мне полного понятия о природе данной вещи, потому что мне все-таки могут быть неизвестны сто тысяч остальных ее свойств”.

    Все это вынес Вольтер, внимательно изучая Локка.

    Эти мысли оказали сильное влияние на его собственные воззрения. Нам же известно, какое значение для всего образованного мира имели мнения и взгляды Вольтера.

    К философии Локка приложимо как нельзя более то, что Вольтер говорит о философии вообще: философия отличается простотой, спокойствием; в ней нет ни зависти, ни честолюбия; она живет в мире с людьми, но удаляется от шума и суеты мирской; она терпима и сострадательна к людям. В своей безукоризненно чистой руке держит она факел, освещающий людям их жизненный путь. Она никогда своим огнем не зажигала пожара. Ее голос слаб, но слышен людям, она говорит, она повторяет: “Преклоняйтесь перед Богом; уважайте власть; любите людей!”

    Д'Аламбер в своем знаменитом “Введении” в “Энциклопедию” высказывает следующее мнение о философии Локка: “Можно сказать, что Локк создал науку метафизики подобно тому, как Ньютон создал физику. Для того чтобы изучить душу, понять, что такое идеи и страсти, он не обращался к книгам; они могли бы направить его в ложную сторону. Он погрузился в самого себя и после продолжительного созерцания духовного мира представил в своем “Опыте” то зеркало, в котором видел самого себя. Одним словом, Локк привел метафизику к тому, чем она должна быть, то есть сделал ее экспериментальной физикой души”.

    Мы привели здесь мнения Вольтера и Д'Аламбера о Локке, чтобы показать, как понимали и ценили его величайшие люди XVIII столетия. Посмотрим теперь, как относились к воззрениям этого философа его знаменитые современники Лейбниц и лорд Шефтсбери-младший.

    Локк и Лейбниц воплощали в себе все умственные способности тех наций, к которым принадлежали; Локк отличался удивительно ясным умом и большим здравым смыслом; особенность же умственной деятельности Лейбница заключалась в ее глубине и силе. Локк — проницательный, беспристрастный и терпеливый наблюдатель. Лейбниц — вдохновенный творец. Локк в продолжение тридцати лет записывал в свой журнал факты и наблюдения, обдумывал их со всех сторон и постоянными непрерывными усилиями мало-помалу создал свою удивительную книгу. Не сводя глаз с действительности, Локк ставил себе скромную цель: освободить поле мысли от следов развалин и от сорных трав.

    Изучение действительности приносит пользу человечеству, но оно также налагает цепи на свободу мысли; имея постоянно дело с фактами, преувеличиваешь значение всего местного и временного. Всему этому отдал свою дань и Локк. Лейбниц, в противоположность Локку, совершенно свободно относился к действительности, он носил в душе своей более смелые и гордые планы. Своему стремлению к гармонии он готов был принести в жертву все на свете. Каждому предмету, занимавшему его мысль, он мог бы посвятить целую книгу; он мог бы написать столько книг, сколько у него было идей, и не написал ни одной книги. Лейбниц воспользовался книгою Локка как канвой и между строками ее изложил свои мысли.

    “Опыт исследования человеческого ума”,— говорит Лейбниц,— есть одно из совершеннейших и уважаемых произведений нашего века. Хотя знаменитый автор “Опыта” и высказывает множество мыслей, которым я вполне сочувствую, но, тем не менее, наши системы вполне различны. В нем больше сходства с Аристотелем, во мне — с Платоном”.

    Отличие своих воззрений от взглядов Локка Лейбниц уясняет следующим образом: “Вопрос состоит в том, существуют ли идеи, прирожденные уму, или же все они приобретаются умом. Сам ум должен считаться прирожденным, а в нем содержатся понятия сущности, времени, изменения, действия, восприятия, удовольствия и т.д.

    Я скорее сравню ум с куском мрамора с жилками, чем с белым листом бумаги. Необходим известный труд, чтобы найти эти жилки и воспользоваться ими при создании статуи Геркулеса. Но эти жилки придают статуе известный характер, который можно считать врожденным”.

    Из этого замечания видно, что противоположные, в сущности, системы Локка и Лейбница, так сказать, дополняют одна другую и обе вместе представляют всестороннее исследование всех явлений психической жизни.

    Лорд Шефтсбери-младший очень строго критиковал некоторые воззрения Локка. Главным же образом возмущался тем, что Локк не признавал врожденного чувства долга, не видя проявления его у варваров и дикарей. В негодовании своем Шефтсбери доходил до того, что называл философию Локка в этом отношении жалкой. Свои же собственные воззрения на нравственность Шефтсбери высказал в сочинении, известном под названием “Письма аристократа к молодому студенту”, изданном в 1716 году без имени автора. В тех же “Письмах” Шефтсбери высказывает свое высокое мнение о философии Локка вообще, говоря, что его “Опыт” — сочинение одинаково полезное людям ученым и светским, потому что в нем мы находим самое ясное и совершенное изложение философских истин. (Студент, к которому действительно относились эти письма, был стипендиат лорда Шефтсбери. Сын слуги лорда, он еще в детстве обратил на себя внимание своего господина, который дал ему самое тщательное образование, возлагая на него блестящие надежды. Последние, однако, не оправдались. Воспитанник Шефтсбери вышел набожным, добрым человеком, но не больше. Мы упоминаем об этом потому, что отношения к этому молодому человеку характеризуют английского философа Шефтсбери с нравственной стороны.)

    Льюис говорит, что в Англии одно время вошло в моду относиться к Локку свысока. Встречая на каждом шагу нападки на его философию, Льюис решил с пером в руке вновь перечитать сочинения Локка. Этот труд дал ему силу отразить всех врагов философии Локка. И он завещал своему читателю: “Если хотите знать и понимать Локка, читайте Локка!”


    ИСТОЧНИКИ

    1. Bourne. Life of Locke.

    2. King. The Life of John Locke.

    3. Collection of several pièces of Locke. 1720.

    4. Marion. Locke d'après les documents nouveaux (Revue philosophique. 1878).

    5. Palm. Wie begründet Locke die Realität der Erkenntniss, Jena. 1881.

    6. Ueberweg. Geschichte der Philosophie. 1883.

    7. Маколей. История Англии.


    По материалам биографического очерка Е. Ф. Литвиновой


    |

    Каталог-Молдова - Ranker, Statistics




    Карта сайтаКонтакты
    Все права на материалы, находящиеся на сайте "Prioslav.ru", охраняются в соответствии с законодательством РФ. При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на "Prioslav.ru" обязательна.
    Работает на Amiro CMS - Free